Человек, который любил Джона Ватсона.

«I can see you all around me, You can't see and you can't find me. Oh, I'm searching for now. I can't miss your eyes to kill. You will never know them.» Меня зовут Артур Моррисон. Я родился в Мерси Сайд, посещал частную школу для мальчиков. Впервые попал в психиатрическую клинику в восемь лет, покинул ее спустя три месяца с полным осознанием необходимости маскировки своего расстройства. Когда мне было пятнадцать, в конфликте, который я спровоцировал в школе, сильно пострадал мальчик, и мои родители решили вернуть меня в больницу. Когда мне было пятнадцать, я отравил своих родителей и больше в клинику не возвращался. Моим первым любовником был мой двоюродный брат, взявший надо мной опеку. Он же стал первым человеком, которого я разрезал на куски. Моей первой любовницей стала учительница английского, впоследствии погибшая в автокатастрофе. Попробуй догадаться, почему это произошло. По окончании школы я поступил в медицинский университет, где начал формирование преступной сети «Мориарти», ставшей впоследствии крупнейшей в Великобритании. По окончании учебы я поехал в Афганистан в качестве военного врача, был в плену, едва не погиб, был освобожден одним из афганских террористов, убедив в своей возможной полезности в качестве организатора терактов и крупных поставок наркотиков. Моей первой настоящей любовью был Джон Ватсон. С ним же связана единственная попытка сети «Мориарти» прекратить свое существование. Мы учились на одном курсе, но только к четвертому году обучения стали общаться. Мы любили друг друга. Он был самым добрым, честным и светлым человеком, которого я когда-либо знал. Ради него я собирался всерьез завязать с преступной деятельностью, поехал с ним в Афганистан, хотя и не разделял его альтруистических идеалов. Там, в Афгане, я его потерял. Джон Ватсон погиб 25 мая, в дорожном госпитале, от обширных осколочных повреждений. Я всегда говорил, что альтруизм – плохое и опасное качество. Я вернулся в Британию, в мою лишенную Джона жизнь. Я с головой окунулся в работу – наркотики, террор, заказные убийства, крупные ограбления… Просто потому что мог. Потому что слишком умен, чтобы ограничивать себя законом. Потому что моя жизнь пуста. И так было, пока не появился ты. Когда пришлось выбрать себе псевдоним для знакомства с тобой, я не колебался ни минуты.

***

Бейкер-стрит. Начиная от угла улицы я привычно меняю размашистый шаг на осторожные движения человека, перенесшего ранение, хотя и не получил на войне иных серьезных травм, кроме проклятого афганского синдрома – насильственных воспоминаний, активируемых звуком капающей воды. Странно порой тасуется колода – я, убийца, вор и распутник, цел и относительно невредим, а мой Джон, святой человек, приехал домой в цинковом гробу… И говори после этого о божественной справедливости. Впрочем, я готов поверить в любого бога, подарившего мне тебя. Ключ мягко звенит в двери. Я захожу в полутемную прихожую. Пахнет старым домом – теплый запах дерева, немного фирменной лондонской сырости, запахи ковров, старого обойного клея… Пахнет хозяйкой дома – сладковатые цветочные духи с лавандовой ноткой, запах пудры, запах старости… Едва уловимо пахнет тобой – твой сводящий с ума горьковатый аромат, состоящий из элитного сдержанного парфюма, прохладного запаха геля для бритья, еле заметного привкуса сигаретного дыма и чего-то еще, особого, такого личного, такого привлекательного… Стоит вдохнуть – и мурашки по коже. Я выскальзываю из ботинок и отправляюсь наверх, навязчиво потирая пластырь на шее. Запах сильный – ты дома, и я безумно этому рад. Знакомая комната, смайл на стене, почти превратившийся в лапшу благодаря твоим упражнениям в стрельбе, диван – столько воспоминаний с ним связано… А на диване – ты. Дремлешь, свернувшись клубочком, я вижу только твою спину в синем домашнем халате, который, если честно, давно пора заменить. Предлагал уже миллион раз – но ты слишком привык к нему, поэтому халат только бесконечно штопается и стирается, а подаренные замены оседают в шкафу. Иногда я ловлю себя на мысли, что люблю его вместе с тобой. Я вижу твои темные волосы, немного влажные – значит, уснул ты совсем недавно, после ванны. Значит, под халатом у тебя… Я присаживаюсь на самый краешек дивана и протягиваю руку, чтобы коснуться твоих волос. Сердце колотится, как сумасшедшее. Но, едва мои пальцы ощущают холодные пряди, как оказываются словно в стальных тисках – ты почти неуловимым движением вскидываешь руку и перехватываешь меня, даже не видя. Ты переворачиваешься на спину, тянешь меня к себе, я оказываюсь сверху. Твои волосы липнут к лицу, в твоих глазах еще опалесцирует легкая дымка былого сна… Кожа ослепительная и ровная, такой просто не может быть у человека твоего возраста… Я замираю, загипнотизированный красотой. - Джон, на мне что-то написано? – усмехаешься ты, голос звучит сонно, но взгляд уже горит лукавством. Обожаю, когда ты произносишь его имя. Обожаю, когда ты называешь его именем меня. Во всем теле возникает сладкое томление, словно каждый нерв внутри мелко вибрирует в тон твоему бархатному низкому голосу. Мне хочется стать для тебя лучше, стать для тебя тем, кем был для меня Джон. - Назови мое имя еще раз, - шепчу, склоняясь к тебе ближе. Хочу тебя до одурения. Понимаю, что нельзя вот так, сходу, что нужны какие-то разговоры, этикет… Нет сил. Мы слишком нужны друг другу. И, если бы ты не знал этого, то не ждал бы меня здесь, почти нагой, на диване, не дразнил бы так явно, зная, что не выдержу… Ты видишь меня насквозь. Иногда мне кажется, что ты древний и мудрый, как дракон, и все, что я делаю – всего лишь каприз твоего могущества, пожелавшего выразиться в любви к себе. - Джон, Джон, Джон, - жарко выдыхаешь ты навстречу моим губам, и я припадаю к тебе, целую, отчаянно, как в последний раз. Я падаю в пропасть твоих губ, впитываю тебя, как впитываешь солнечный свет, выходя из дома апрельским утром. Ты снова тянешь меня к себе, я уже буквально ложусь на тебя, чувствуя сквозь халат твое тепло. - Не тяжело так? – шепчу, на миг оторвавшись от твоих губ. - Нет, - недовольно отвечаешь ты и снова погружаешь меня в водоворот поцелуев. Мои пальцы, вырвавшись из твоего захвата, зарываются в твои волосы, сбегают по тонкой коже шеи, по ключицам – божественным ключицам. Я чувствую их так отчетливо, что почти могу видеть, хотя глаза мои закрыты. Если бы ты мог знать, если бы хоть на секунду понял, как ты красив… Ты произведение искусства, ты мраморная статуя – человек не может быть таким совершенством. Нет, неправильно. Статуя не может давать такого тепла, у нее не может так гулко биться сердце – или это стучит мое собственное? Я скольжу по твоим рельефным скулам кончиками пальцев, ты прерываешь поцелуй и приникаешь губами к моей руке, спускаясь к запястью. Это похоже на ток, это пронизывает меня изнутри. Я поворачиваю вбок твою голову, подаюсь вперед, впиваюсь в шею… - Что это? – подозрительно интересуешься ты у меня над плечом. - А что там? – недоумеваю я, с трудом оторвавшись от твоей кожи. Мгновение спустя понимаю, о чем речь, - когда ты зубами отрываешь пластырь с моей шеи, - Ах, это. Порезался, когда брился. Ты выбрасываешь пластырь прочь, я чувствую, как порез снова начинает кровоточить. - Больно? – с некоторым злорадством спрашиваешь ты, чуть отстраняясь, и я вижу свою кровь на твоих губах. Дальше – темнота. Дальше - головокружение, сумасшедшие поцелуи с металлическим привкусом крови. Ты знаешь, как меня завести. Ты пользуешься мной. Мне нравится. Не отрываясь от губ, я распахиваю твой халат, ты нагой под ним, как мне и хотелось. На твоей белоснежной коже остается моя кровь, я жадно, судорожно целую твой подбородок, твою шею, ключицы, на секунду задерживаюсь, чтобы ощутить биение жизни на яремной впадине, спускаюсь к груди. Целую ее дивную гладкость без единого волоска, захватываю губами бледный сосок, и ты весь выгибаешься мне навстречу. Когда я спускаюсь ниже, по впалому животу, ты гладишь свою шею, целуешь и кусаешь собственное плечо – аутоэротика этого жеста бесконечно возбуждает меня. Обожаю, когда ты так прикасаешься к себе – словно разделяешь мое восхищение тобой. Словно мы вместе тебя любим, как вместе любим Джона Ватсона. Еще ниже – ты уже готов к продолжению, по идеально гладкой коже лобка, закружить тебя в вихрь губ, языка и рук… Ты закусываешь свои бледные идеальные губы, ты зарываешься пальцами мне в волосы, ты властно заставляешь меня брать глубже, ты не позволяешь себе ни звука – и я люблю тебя за это еще сильнее. Сейчас, пора, я не могу больше терпеть! Я выпускаю твой член изо рта, тянусь к своему ремню, но ты за волосы притягиваешь меня к себе, одновременно поднимаясь навстречу, и целуешь, жадно, страстно, собственнически… Твои длинные пальцы ловко расстегивают мою рубашку – ты умеешь это делать, не глядя. Они скользят по моей коже, по моей гиперчувствительной коже, я покрываюсь мурашками от удовольствия. Ты знаешь меня наизусть, ты знаешь, где мне нравится, как мне нравится… Ты толкаешь меня, заставляя сесть и прислониться к спинке дивана. Пока мои руки блуждают по твоей гладкой спине, а губы заняты твоими, ты расстегиваешь ремень, тоже не глядя – как же чувствительны твои пальцы… Я выдыхаю стон, когда они касаются моего члена – все мои чувства сосредотачиваются на них, и я пропускаю момент, когда ты свободной рукой берешь смазку с ночного столика и начинаешь медленно ее наносить. Так медленно, что это уже почти пытка, так медленно, что я готов умолять. Но не могу – ты целуешь меня, вновь, глубоко и сильно, так, чтобы я понял – тот единственный стон, который ты мне позволил, был великой милостью с твоей стороны. Я весь выгибаюсь, весь захожусь от возбуждения - и твои пальцы, твои жестокие пальцы замедляют движение… - Нет, Шерлок, пожалуйста, - успеваю лихорадочно прошептать я, когда твои губы и руки оставляют меня. Но передышка длится лишь миг – одно грациозное движение, и ты оказываешься сверху. Направив рукой, ты начинаешь медленно опускаться на мой член. Снова эта медленная пытка, буквально по миллиметру, так тесно, так горячо… Я не выдерживаю – обхватываю твои ягодицы и со стоном тяну тебя вниз, входя так глубоко, как только возможно. У тебя сбивается дыхание, мы застываем в таком положении. Ты нагибаешься к моей шее и в наказание впиваешься в нее зубами, но я уже не чувствую боли, ведь я внутри тебя, я в тебе... И ты, мне кажется, ты тоже весь во мне, руками, губами, глазами – под кожей... Ты отпускаешь шею, ты смотришь мне прямо в глаза и, не отрывая взгляда, начинаешь потихоньку двигаться. Задыхаюсь от желания, впиваюсь пальцами в твою скульптурную спину, утопаю в твоих расширенных зрачках... Ты движешься все быстрее, все беспорядочней, ты тяжело дышишь и кусаешь губы, твой член напряжен до предела, но ты не позволяешь мне дотронуться. Как мне нравится видеть тебя таким возбужденным, мой дорогой асексуал! Я отрываюсь от спинки дивана и прижимаю к себе твое хрупкое тело, подаюсь навстречу, мы движемся в едином ритме. Ты закрываешь глаза и запрокидываешь голову – я припадаю губами к твоей прекрасной шее. Меня пьянит твой запах, ощущение твоего тела, я погружаюсь в тебя все резче... - Джон, - еле слышно шепчешь ты, блуждая пальцами в моих волосах, и я принимаю это как сигнал. Мои руки спускаются к твоему органу, я начинаю ласкать тебя все настойчивее, ты дрожишь от желания, весь сжимаешься – и я почти вскрикиваю от неожиданного острого удовольствия, едва не сорвавшись в оргазм. Лихорадочные поцелуи, тяжелое дыхание, жар – мы молча двигаемся в такт... Мой член в тебе, твой член в моей руке... Губы, движения, безумие... Быстрее, пожалуйста, Шерлок, быстрее... Это происходит почти одновременно, это сильнее меня, сильнее нас обоих – в какой-то момент удовольствие переполняет нас, и мы срываемся. Я становлюсь собой, тобой, Джоном – мы словно сливаемся воедино. Это оглушительно, это прекрасно... И все растворяется, исчезает, проходит...

***

Я лежал на диване, свернувшись клубком, и слушал шум воды, доносящийся из ванной, где ты приводил себя в порядок. Эта комната... С тех пор, как мы обнаружили влечение друг к другу, наверное, не осталось ни одного предмета обстановки, который бы мы не опробовали. Помнишь, как медленно и сладко это было в кресле? Помнишь, как яростно – на комоде у окна? Когда я думаю об этом, мне хочется тебя вновь. Честно говоря, когда мы с тобой познакомились официально, я не думал, что до такого дойдет. Я следил за тобой почти два года, прежде чем решил приблизиться. Ты искал соседа по квартире – мог ли выдаться более удачный случай? Я создал фальшивую личность, состряпал необходимые документы – да-да, даже то свидетельство о рождении, из которого ты узнал второе имя Джона (этот «Хэмиш» мне никогда не нравился, но решил ничего не менять)... Потом прижал профессора, заставив изобразить, будто мы – старые знакомые... Я попытался скормить тебе свою хромоту – ты распознал в ней фальшивку, хоть и списал на психосоматику. Потом телефон. Когда ты прочитал по нему абсолютно все, мне захотелось немного сбить с тебя спесь, и я сказал про сестру – изначально подразумевался брат, извини. Черт, меня безумно позабавило твое лицо, когда ты решил, что не угадал... Потом наше первое дело, помнишь? Я наконец-то смог высказать тебе свое восхищение, увидеть, как именно ты распутываешь мою головоломку... Тогда же я осознал степень твоего сумасбродства – вот уж не мог подумать, что ты решишь во что бы то ни стало проглотить капсулу. Знал бы – дал бы тому идиоту-таксисту две пустышки, а так пришлось пристрелить. Впрочем, он никогда не был мне дорог. Ради тебя я бы даже Джеймса застрелил. Однако все к лучшему. Я стал героем в твоих глазах, надежным соратником. Мы стали ближе. Скольких понадобилось для этого убить – не важно. За окном начался дождь, капли застучали по подоконнику, как в тот памятный вечер, и я снова начал чувствовать напряжение. Впрочем, вздор. Никогда не бывало больше одного приступа в день. Это уже просто нервы шалят. Слишком тяжелый выдался денек – Андерсон порядком меня вымотал, да и Джеймс добавил проблем. Меня начало клонить в сон. Ты все возился в ванной, а я, расслабленный после того, что мы делали, потихоньку засыпал под монотонный шум дождя... ... Я пытаюсь вывернуться из пут, но проволока только сильнее врезается в запястья. Только сейчас память подводит меня, и проволока почему-то похожа на ремни. Не суть. Капает вода... Мышцы буквально дергаются от напряжения. Я не могу понять, где верх, где низ. Все тело так затекло, что я не могу осознать даже позу, в которой нахожусь. Доносятся смутные крики, но где-то так далеко... Или близко? От жажды в моей голове все плывет, и уже не понимаю расстояний. Чьи-то грубые руки встряхивают меня, передо мной чье-то расплывчатое лицо, какой-то человек спрашивает на незнакомом языке. Я различаю только «Джон», и холод пробегает вдоль позвоночника. Мысли лихорадочно мечутся. Откуда они узнали о Джоне? Я говорил, когда был без сознания? Звал его? Кто-то повторяет вопрос, и сомнений не остается: они называют Джоном меня. Нет, только не они. Я подаюсь вперед, насколько позволяет фиксация, и хриплю: «Я не Джон!» Меня снова трясут, я пытаюсь вывернуться, и повторяю только, словно мантру: «Я не Джон, я не Джон, я не Джон!» Но меня не оставляют в покое, называют его именем, и из последних оставшихся сил я выкрикиваю: «Я не ДЖОН!» ...Муть перед моими глазами прояснилась, и я увидел твое обеспокоенное лицо всего в паре дюймов от моего. Мы застыли, словно извращенная пародия на собственное первое признание – я на диване, ты на коленях возле него... Твои холодные пальцы – на моих плечах, и я постепенно возвращался в реальность. - Джон, что с тобой? – твой голос звенел тревогой. - Я не..., - чуть было не повторил свою прежнюю молитву, но вовремя спохватился. Черт, как много ты слышал? - Ты в порядке? – ты потянулся потрогать мой лоб, но я почему-то увернулся – мне кажется, если ты коснешься меня сейчас, то сможешь прочитать мои мысли. - А что со мной не так? – никогда прежде не задавался вопросом, как выглядят мои приступы со стороны. Надеюсь, удастся списать на сон. - Ты сидел, уставившись в одну точку, раскачивался и утверждал, что не Джон, - ты присел на диван рядом со мной. От тебя пахло мылом, которое я не люблю. - Уснул, наверное, - попытался улыбнуться я, - Лунатизм... Ты пристально посмотрел на меня, чуть прищурившись, словно надеясь найти в моих глазах ответ. Они сейчас немного зеленее, чем обычно, но ты никогда не узнаешь этого. Я буквально ощущал, как идет работа в чертогах твоего разума, как оцениваются и отвергаются различные версии, как складывается паззл... Я с дрожью в сердце ждал твоего вердикта. - Ты меня напугал, - серьезно произнес ты и прижал меня к себе. Я едва сдержал вздох облегчения. Когда объятия разомкнулись, я опустил голову к тебе на колени, стараясь не обращать внимания на проклятый запах мыла. Ты перебирал мои волосы, мне снова становилось спокойно... Все обошлось, ты не заметил моей слабости. Я тихонько засыпал на твоих руках, теперь уже по-настоящему. Засыпал и не знал, что уже начался процесс, который неизбежно приведет к тому, что я тебя потеряю. Что сегодня своими руками толкнул первую костяшку сложного узора домино, который закончится падением Рейхенбаха... Сквозь сон я расслышал, как ты тихонько произнес: - У нас новое дело, Джон. Лестрад написал мне, что пропал Андерсон.