Там было темно

      Сижу и трясусь, зажимая рот ладонью, весь обратившись в слух. Оно повозилось, вероятно, поднимаясь с пола, и начало удаляться. Звук лёгких шагов становится неразличимым. Я до рези в глазах напрягаю зрение, пытаясь усилием воли стать зрячим хоть на секунду, и, наверное, у меня галлюцинация, потому что я вижу крошечные точки света, летящие во тьме, как светлячки. — Стой-стой-стой! Что это такое? — кричу в темноту. Я очень волнуюсь и не доверяю своим глазам, но всё-таки замечаю момент, когда все светлячки одновременно гаснут. Через несколько минут вязкая тьма снова окружает меня, и мне не остаётся ничего, кроме как повалиться ничком на кровать, обдумывая это происшествие.       Здесь тепло и нет сквозняков. Ни единое движение воздуха не касается моей обнажённой спины и ягодиц. За то время, что я здесь — а я определяю это время примерно как сутки — нагота перестаёт меня тревожить. Слишком темно, чтобы стыдиться тела, которого я не вижу. Это существо, стоявшее на моём пути… Вернее сказать, существо, которое совершило в темноте хитрый манёвр и зашло мне за спину, пока я искал его перед собой — это был мужчина. Человек, не зверь. Я почти уверен в этом. И он был обнажён, как я. Помню соприкосновение тел, секундное, но достаточное, чтобы почувствовать отсутствие одежды. А когда я толкнул его, то ощутил под пальцами голое тело. Грудь, покрытую волосами. Моя собственная не такая мохнатая и не такая широкая.       Словно желая ещё раз ощупать себя, просовываю ладони под грудь и сжимаю пальцами соски. Лицом в подушку. Я возбуждён. Остатки адреналина бродят в крови, краем сознания я прислушиваюсь к тишине, но тело уже ёрзает по кровати и трётся о скомканную простыню. Смутные образы всплывают в мозгу, но я не фиксирую их, не анализирую. Есть вещи, которые не нужно помнить: как есть, пить, дышать, мастурбировать. Ты просто делаешь это, не задумываясь, вот и всё… Мне приходится протянуть руку вниз. Трение о грубые складки ткани не такое интенсивное, как мне нужно. Я подставляю свою ладонь и двигаюсь вперёд и назад. Дышать тяжело, я поворачиваю голову набок и не могу сдержать непроизвольный стон, когда раздавливаю горячий выплеск между ладонью и животом. И пока я вздрагиваю от последних судорожных сокращений внутри своего тела, вдруг снова замечаю кучку светлячков где-то внизу, сажусь на кровати и севшим голосом вопрошаю: — Это ты? Я тебя вижу, я не слепой! Что это за яркие точки? Никакого ответа, светлячки мечутся, то пропадая, то опять появляясь. Я сильно свешиваюсь с кровати, пристально всматриваясь во тьму, боясь потерять те единственные искры света, которые могу видеть, и говорю как можно более спокойно и убедительно: — Эй, мужик. Я не знаю, кто ты, но я знаю, что ты здесь. Если нас тут двое, то есть смысл познакомиться, ты согласен? — Тишина в ответ. — Извини, что я тебя толкнул. Это от неожиданности, ты зашёл мне за спину, и я испугался, когда наткнулся на тебя… Что ты молчишь? Что там сверкает около тебя? Крохотные светящиеся точки сначала мельтешат в пространстве, затем взмывают вверх и замирают, образовывая идеальный кружок с крупным светлячком в центре. Теперь я узнаю предмет — это циферблат часов с люминесцентными метками. У мужика на запястье часы. Сейчас он поднял руку и показывает их мне! — Мужик, подожди, я сейчас спущусь, и мы поболтаем, хорошо? Стой там, где стоишь, я уже спускаюсь. Моя рука ещё липкая, и от меня здорово пахнет спермой, но я как можно быстрее стараюсь спуститься со своего высокого насеста, описывая в поисках табурета замысловатые движения ногами. Но он уходит, я вижу исчезающие в темноте яркие точки. Он ушёл.       На столе я нашариваю бумажную тарелку с сырым мясом. Я не знаю, как пища появляется на столе, стоящем под кроватью. Я боюсь думать об этом, потому что первое, что приходит в голову — кто-то приносит тарелки, пока я сплю. Или не сплю, какая в темноте разница, я всё равно ничего не увижу. Я не хочу представлять, что кто-то бродит рядом со мной. Но мои страхи и желания не имеют значения, сейчас я точно знаю, что кроме меня в этой тюрьме, или в этой коме есть и другие люди. Некоторые из них имеют волосатую грудь и носят часы со светящимися точками на циферблате.       Несмотря на голод, я не решаюсь есть мясо. Меня грызут смутные опасения на его счёт. Я не думаю, что это человечина, я боюсь, что это может быть какое-то животное, которое мне не хотелось бы есть в обычной жизни. Кошка, например, или собака. Поэтому я отхожу от стола и начинаю разбираться с душевым шлангом, висящим сбоку от раковины. Мне приходится долго шарить руками по компактному санузлу и бетонному полу, прежде чем я нахожу диспенсер с жидким мылом и отверстие для слива воды. Моюсь долго. Включаю горячую воду, потом холодную, лью струю на затылок. Выдавливаю из диспенсера двадцать пять порций мыла, намыливаюсь с ног до головы, потом снова стою под душиком. Думается хорошо. Или дрочка благотворно повлияла, или я расслабился, когда понял, что не один обитаю в этом мраке. Одиночество — вот что страшно.

***

      Я сижу на столе, откинувшись на железный столб, когда вижу приближение часов. — Стой, где стоишь. Кто ты? Чего ты молчишь? Шляешься тут в темноте и молчишь. Ты меня пугаешь. Молчание действует на нервы. Если бы он отвечал, было бы проще. Мужик стоит на одном месте и не делает попыток ни приблизиться, ни уйти. — Хорошо. Стой на месте. Я сейчас подойду к тебе и потрогаю, кто ты такой. Если согласен, подними руки вверх. Какой-то звук, очень похожий на сдавленный смешок, и часы медленно плывут вверх. Я задерживаю дыхание и на цыпочках подкрадываюсь к мужику, по широкой дуге заходя к нему в тыл и ориентируясь на светящийся циферблат. Ещё один смешок?       Я приближаюсь так близко к его спине, что чувствую запах и тепло тела. Осторожно протягиваю руки и прикасаюсь к коже. Он даже не вздрогнул, будто знает, что я стою сзади него. Быстро прохожусь руками, начиная с головы: густые растрёпанные волосы, гибкая спина, волосатые ноги. Он выше меня и крупнее, но не так, чтобы значительно. Одежды на нём нет. — Теперь медленно опускай руки, — шепчу в сторону невидимого уха. Провожу ладонями вниз по его плечам и обнаруживаю на левом запястье массивные часы, а в правой руке что-то, похожее на дубинку. Чего-то в этом роде я и боялся. Человек, бродящий в темноте в таком непонятном месте как это, вполне может быть вооружён. Я вцепляюсь в дубинку, пытаясь отобрать, но он сопротивляется и не выпускает её из рук. После небольшой борьбы он тыкает её мне в грудь и разжимает пальцы. Я прижимаю добычу к груди, ощупываю и обнаруживаю, что это обыкновенная стеклянная бутылка — вполне пригодное оружие. Откуда у него бутылка? У меня ничего подобного нет, я пью воду из-под крана. Мужик снова толкает бутылку в мою грудь, вроде как отдаёт её мне. В бутылке что-то плещется, я отвинчиваю крышку и густой водочный дух доносится до моего носа. — Что? Водка? Откуда у тебя водка? И ты с этой бутылкой пришёл ко мне? — я смеюсь от абсурдности своего предположения: — Ты что, в гости ко мне пришёл со своей выпивкой? Он ничего не отвечает, но вдруг хватает мою руку и прижимает к своей щеке. Я чувствую, что он кивает головой. Его щека покрыта мягкой щетиной, и мне неудобно стоять так, прижимая руку к чужому лицу, но я догадываюсь, в чём тут дело. — Ты что, не можешь говорить? Утвердительный кивок. — Немой? Снова кивок. — Ничего себе… Ты знаешь, что это за место? Ты знаешь, кто ты? Он отрицательно качает головой на оба вопроса. — Ладно, пойдём под кровать. Там тоже ничего не видно, зато можно присесть и пообщаться. Нам нужно что-то придумать, существует же какой-то язык для слепоглухонемых? Хотя мы, конечно, не совсем слепоглухонемые… По крайней мере со слухом у нас обоих всё в порядке? Немой мужик утвердительно кивает и щёлкает пальцами, затем отрицательно качает головой и щёлкает дважды, а пожимание плечами, которое, как я понял, означает "Не знаю" сопровождается тремя щелчками. Отлично! Я, наконец, отнимаю свою вспотевшую ладонь от его лица, беру за локоть и веду к столу. Кажется, я привыкаю ориентироваться в темноте, потому что угадываю правильное направление и сразу же натыкаюсь на свою железную мебель: — Садись на табурет. Я сяду на стол. Знаешь ли, тут пауки ползают, и хорошо, если только они одни. А я как-то недолюбливаю их, поэтому предпочитаю держать ноги повыше. Ты не боишься пауков? Два щелчка. — Прекрасно. Как тебя зовут? Долгое молчание, затем три щелчка. — Я тоже не помню, как меня зовут… Моего колена касается рука и похлопывает успокаивающим жестом. Я в ответ похлопываю его по руке. Вроде, мелочь, но становится легче и уже не хочется орать от отчаяния. Я делаю глоток водки, она тёплая, я резко вдыхаю носом и выдыхаю ртом. Немой хмыкает, а я представляю его усмешку. — На, держи бутылку, — протягиваю её в темноту. Два щелчка. — Что? Я не понял. Два щелчка. — Ты не будешь пить водку? Почему? Не хочешь расслабиться? Мне кажется, в этом месте лучше быть пьяным или под наркотиками. Это же совершенно невыносимо. Не знаешь, кто ты, не знаешь, где… Ты молчишь, но я думаю, ты согласен со мной. Надо закусить, а то меня уже повело. Есть мясо, сырое. Будешь? — я слышу быстрый одинарный щелчок, ловлю в пространстве руку и кладу её на край тарелки. Мы оба жуём мясо и молчим. Я снова делаю глоток водки. — У тебя есть какие-то соображения по поводу происходящего? Я слышу, как мужик проглатывает последний кусок и встаёт со стула. Льётся вода и слышно, как он шумно и жадно пьёт из-под крана. Он там плещется, что ли? До меня долетают брызги. Шаги — останавливаются совсем рядом. Мне кажется, я чувствую его дыхание слишком близко. Щелчок почти у самого лица. — Что «да»? У тебя есть какие-то мысли по поводу всего этого? Щелчок. — Поделишься со мной? Щелчок и свежие прохладные губы накрывают мой рот.