По ту сторону монитора

Рассказ о том, как Ажуолас дошел до жизни такой, то есть с чего вдруг современный литовский ребенок заговорил по-русски, нелеп и комичен. Произошло это, когда мальчику было три года, и виной всему – сосед сверху, Петр Николаевич. Русский пожилой эмигрант, обосновавшийся в Литве лет пятнадцать тому назад, если не больше, доктор никому не нужных наук, профессор, он преподавал в Вильнюсском университете и был крайне интересным человеком. За эти пятнадцать лет ни один литовец, русский, белорус, немец, поляк – да вообще никто – не видел его печальным. Петр Николаевич всегда смеялся и говорил громко, не лез за словом в карман и откалывал шутки в любом месте и по любому поводу. Но главной его изюминкой была непреодолимая тяга к русскому мату. Не при студентах, конечно, и не на заседаниях ученого совета. Но, бывало, выйдет ранним утром наш профессор, доктор никому не нужных наук, на лестничную площадку, высокий, худой, интеллигентный, в старом шерстяном пальто и длинном шарфике, дипломатик под мышкой, - натолкнется на литовского соседа, погладит свою заостренную бородку, и давай демонстрировать всю красоту великого и могучего! Кричит, смеется, и весь подъезд уже знает, что у него родился внук, а сын с невесткой, такие-сякие, ни в какую не хотят показать деду кроху; или вчера он встретил господина N-иса, их с соседом общего знакомого, пригласил заглянуть на минутку, водки выпить, а он, цаца такая-сякая, так и сяк, занят, «не могёт, чтоб его так-то и так-то». Литовский сосед смеется, тоже переходит на русский, тоже кричит, заражаясь весельем Петра Николаевича. Те, кто постарше, не гнушаются русским языком, любят своего шумного соседа, а молодежь крутит носом, отворачивается, фыркает, отвечает неприветливо: „Laba diena” . Но Петр Николаевич нисколько не обижается, еще догонит и продолжит донимать, но уже по-литовски, уже скромнее рассыпая матерками. Господин Драздаускас с госпожой Драздаускене переехали в этот дом относительно недавно и поселились под квартирой Петра Николаевича. Они были молоды и напоминали трогательных птенчиков, едва покинувших материнское гнездо. Жили себе тихонько и незаметно, близко с соседями не сходились. Завелся у них Ажуолас, через три года уже ждали его сестренку Анику. Все было спокойно и мирно. Пока Петр Николаевич не затопил им кухню. Господин Драздаускас пошел разбираться. Перекрыли воду, вызвали сантехника. Но через пару дней русский сосед снова затопил их самым беспардонным образом! Госпожа Драздаускене откровенно злилась. С некоторых пор она недолюбливала русских по совершенно объяснимым причинам, а не потому, что так стало модно после развала СССР. Произошло это, когда ее младшая сестра училась в Ленинграде на историческом факультете. Был 1989 год. Рассекретили Пакт «О ненападении», и студенты из Прибалтики устроили бунт. Сестра госпожи Драздаускене плакала в трубку, когда звонила домой, писала гневные письма, называла русских подлецами, обманщиками и оккупантами. От ее пролитых слез за обиженную Родину кукожилась бумага и расплывались чернила. Боль за сестру навсегда отравило сердце госпожи Драздаускене, и когда Петр Николаевич затопил благородное семейство в третий раз, она просто взбесилась. - До каких пор это будет продолжаться? – начала она кричать. – Сантехник что, из Москвы к ним едет? Или этот дед сам трубы бинтами обматывает? Господин Драздаускас попытался утихомирить беременную жену: - Ну, может, сделали что-то неправильно. Или поломка такая, что за один раз не поправишь. Всякое же бывает. - Скажи им, что если еще раз такое повторится, они будут ремонтировать нам потолок! Мне это надоело! 3-хгодовалый Ажуолас любопытно смотрит, как папа покорно выходит из кухни и направляется к порогу. Господин Драздаускас, в отличие от жены-воительницы, был человеком миролюбивым и доброжелательным, и соседство с русским придурковатым стариком его ничуть не раздражало. В его семье к развалу СССР отнеслись спокойно и даже как-то с жалостью, поэтому ненависть супруги была ему непонятна. Но все равно он старался не злить ее лишний раз. Затем Ажуолас наблюдает, как мама, тяжело нагибаясь, вынимает из шкафа под раковиной тряпку и кладет ее на место потенциальной лужи. На беленом потолке – желтые разводы и длинная трещина. Сквозь нее просачивается вода. Ажуолас знает, что мама не любит соседей сверху. А кому нравится безобразный потолок и лужи на кухне? Еще и этот огромный живот, с ним наверняка очень неудобно мыть полы! А тем временем папа ушел к соседям и пропал. Первый час госпожа Драздаускене перенесла спокойно, во втором стала нервно мерить шагами квартиру, а в третьем уже ругалась с потолком: - Йонас, да где тебя носит?! Чтобы мама не злилась, Ажуолас выбрал удобный момент и улизнул из квартиры, чтобы найти и вернуть домой блудного родителя. Первая проблема, с которой ему пришлось столкнуться, попав на лестничную площадку выше, - какую дверь выбрать: их было целых три! Но природа щедро одарила мальчонку сообразительностью и смекалкой, и Ажуолас додумался поскрестись в правильную дверь. Сначала никто не обратил внимания на какой-то странный шорох на площадке, но когда ребенок постучался настойчивее, ему открыла высокая и суховатая пожилая дама с седой шишкой на макушке, в очках в большой пластмассовой оправе и в строгом темном платье. - Кто это тут у нас? – улыбнулась она и подняла Ажуоласа под мышки. Тот, всегда ласковый и охочий до всяких рук, тисканий и поцелуев, не стал пугаться и скандалить. Его понесли в глубь чужой квартиры, неуютной и какой-то лысой, обставленной пахнущей плесенью совдеповской мебелью. От обшарпанных книжных шкафов, пианино и тусклого абажура над просиженным креслом, в котором была оставлена раскрытая книга, веяло духом угасающей советской интеллигенции. Старая женщина занесла ребенка в кухню. Ажуолас увидел, что его пропавший папа сидит за столом и разговаривает какими-то непонятными словами со страшным дедушкой, похожим на злого волшебника из сказки. - Ох, мать! – сразу же загорланил Петр Николаевич, раскидывая свои длинные загребущие руки и прося пожилую даму отдать ребенка. – Твое добро, Йонас? – спросил он, переходя на литовский. - Мое-мое, - улыбнулся господин Драздаускас с гордостью. – Старшенький. - И как старшенького зовут? – поинтересовался старик, усаживая мальчика себе на колени и разглядывая его пытливыми темными глазами. - Ну-ка, Ажуолас, как тебя зовут? – последовал от отца вопрос с подвохом. - Ажуовас! – громко ответил мальчик, важничая, оттого что не попался на эту удочку. Старик удивленно дернул головой и уставился на ребенка, как будто увидел на нем лишай. - Дуб, что ли? – переспросил он по-русски. - Да, дуб, - ответил с улыбкой господин Драздаускас, тоже на русском. Ажуолас живо завертел головой, переводя любопытный взгляд с одного на другого. - Кто ж детей дубами называет? – захохотал Петр Николаевич неприлично громко и с размаху стукнул ладонью по столешнице. Мальчик было испугался, но по спокойной и доброй улыбке папы понял, что бояться нечего. - Ну-ка, алкаш, успокойся! Разбуянился! – крикнула пожилая дама из другой комнаты, снова на русском. - Не ори на меня! – отозвался старик весело, потом обратился к соседу: - А умно вы со своей придумали. «Дуб дубом» скажешь – не обидится. Слышь, мать? Наших тоже надо было Лаптем и Валенком назвать! - затем он перешел на родной Ажуоласу литовский и начал приставать: - Ну-ка, бандит, давай знакомиться! Меня зовут Петр Николаевич. - Ажуолас, поздоровайся с Петром Николаевичем, - попросил папа. - Ваба дена , Петрр Никоваевич! Старик довольно заулыбался и сказал по-русски: - Здравствуй, Ажуолас! Опять этот непонятный язык! Мальчик взъершился и повторил в знак протеста: - Зрасвуй, Петрр Никоваевич! - А лихо у него получается! Еще бы у литовских детей, которые сызмальства привыкли к Шяуляю, Гинтарасам, Науялисам и Аугустинавичюте, не получалось лихо! - Он у нас болтливый, - сказал господин Драздаускас, - только «эл» ни в какую не выговаривает. «Эр» нормально, а «эл» никак. Уже не знаем, что делать. - Ажуолас, будем «эл» учиться выговаривать? – спросил Петр Николаевич. - Будем! – радостно ответил мальчик. Старик взял в руку первое, что попалось, - бутылку тминной водки, которая в лучших традициях соседских посиделок стояла на столе, - и показал ее мальчику: - Что это такое? - Бутывка. - Бутылка. - Бутывка! - Петр Николаевич, бесполезно, - вздохнул господин Драздаускас, по своей инициативе переходя на русский. – «Вэ», и все. Еще злится, если исправлять его начинаешь. - Его ли годы! Наши вон лет до шести по-человечески не могли научиться говорить: один «эр» не выговаривает, второй «ша». Ничего, потом само прошло, – старик бодро махнул рукой и наполнил рюмки, свою и соседскую, из этой же самой бутылки. – Ну, за ребятишек! Только ради этих паразитов и стоит жить! Ажуолас уже устал досадовать на то, что не понимает языка, на котором говорят взрослые. Хорошо, что его внимание отвлеклось на стопки с прозрачной жидкостью, похожей на воду, которую папа с дедом, морщась, проглотили в один присест. Оба болтали о чем-то своем, предоставив Ажуоласу полную свободу ерзать на коленях пожилого соседа и стягивать со стола все, что нравилось. Ребенок добрался до рюмки из-под водки и вылакал из нее оставшиеся капли. - Ты посмотри, третий собутыльник! – наконец-то Петр Николаевич обратил на него внимание. - Рановато ему еще. Ажуолас, нельзя! - Можно! – возразил маленький нахал. - Когда «эл» научишься выговаривать, тогда можно будет, - сказал старик, забрал у мальчика стопку и наполнил ее очередной порцией водки. – Так о чем я… Значит, Славик наш служил в Щелково… Наивно полагая, что ребенок прост, как пять советских копеек, и не потянет больше к алкоголю свои вездесущие ручонки, взрослые снова о нем позабыли. Только всякий раз добираясь до стопки, вероломный Ажуолас потихоньку лакал из нее странную воду и пытался понять, почему она такая невкусная и почему обжигает ему язык. А когда взрослые произнесли очередной тост и залпом опустошили рюмки, мальчик справедливо рассудил, что если папа с «Петрром Никоваевичем» пьют до дна, то и он не должен отставать. Под конец застолья спиртное окончательно оградили от его дурной компании, и даже видавший виды Петр Николаевич завопил от шока: - Да он половину выдул! Когда ребенка принесли домой и он стал кататься по дивану, лопоча что-то, подозрительно смахивающее на русские матерки, госпожа Драздаускене ужаснулась: - Он что, пьяный?! - С ума сошла? Он не может быть пьяным, ему всего три! – возразил не менее трезвый папа, ухватившийся за дверной косяк, чтобы не шататься. С того дня маленький Ажуолас стал частым гостем у русских соседей сверху. Госпожа Драздаускене просто не успевала отслеживать, когда он убегал. Неизвестно, чем он там занимался, но мальчик привязался к старикам со всей нежностью и теплотой, на которую способны только дети. И через пару дней его родители в этом убедились. Как всегда, благородное семейство собралось вечером на кухне: госпоже Драздаускене нужно было покормить вернувшегося с работы мужа и готовящегося ко сну сына. Ажуолас увидел бутылку водки, которую на всякий случай хранит в шкафу почти каждая хозяйка, и стал вести себя безобразно. - Что с ним такое? – недоумевал папа. - Бутывка, бутывка! – бушевал мальчик, прыгая на стуле и норовя залезть на стол, чтобы добраться до заветного ящика. - Какая еще бутывка? – переспросила мама. - Не бутывка, а бутывка! - Я так и говорю – бу-тыв-ка. - Неправивно говоришь! Я хочу бутывку! - Не мучай ребенка, дай ему бутылку, - попросил отец устало. Пожав плечами, мама отдала Ажуоласу то, что он так настойчиво требовал. - Сдалась ему эта бутылка! Водку пить собрался, что ли? - У меня есть цевая бутывка! – ликовал мальчик и стал скакать вокруг стула. - Це-лая, Ажуолас! Бу-тыл-ка! - Бутывка! - Вот что с ним делать? – вздохнула женщина. – К логопеду придется вести, а то он никогда говорить не научится. Допрыгавшись, ребенок запнулся о ножку стола и выронил свою драгоценную ношу, которая разбилась вдребезги и разлилась по полу. Тогда он схватился за голову и на четком, наичистейшем русском произнес такое отборное ругательство, какое не положено говорить ни детям, ни при детях. Так Ажуолас не только научился выговаривать букву «эл», но и сказал свое первое русское слово, сам еще не зная, что раз и навсегда повязал судьбу с русским языком. *** После того, как маленький Ажуолас завел столь теплые отношения с русскими соседями, господин Драздаускас и госпожа Драздаускене тоже довольно скоро с ними подружились. Теперь они не просто сухо приветствовали друг друга, когда случайно встречались в подъезде, а останавливались поболтать, а потом шли друг к другу в гости. Молодая чета помогала старикам по дому, а тетя Наташа, жена Петра Николаевича, снабжала их вкусными вареньями и нянчилась с родившейся Аникой. Сам Петр Николаевич не выпускал Ажуоласа из рук и при любом удобном случае уходил с ним погулять во двор. Там мальчик познакомился со всеми русскими соседями и подружился с русскими ребятишками. С некоторыми из них он даже потом пошел в школу. А еще он выучил около дюжины матерных русских стихотворений! Еще не зная, что означают эти забавные строки, вызывающие у слушателей то шок, то смех, Ажуолас, как попугай, повторял их везде, где можно: в автобусе, в гостях, в очередях. Пока от учителей не поступило первой жалобы, его родители даже не подозревали, что и на школьных утренниках их Ажуолас устраивает целые «вечера русского матерного стихотворения». Решив проконтролировать ситуацию и посетив один из них, госпожа Драздаускене сама стала свидетельницей его феерического выступления. На объявление учительницы: «А сейчас, ребята, расскажите нам стихотворения, которые вы выучили дома с мамой» - Ажуолас, торжественно выпрямившись и вытянувшись, важно предстал перед публикой и громко, с расстановкой заговорил по-русски: - Александр Сергеевич Пушкин! Ветер, ветер, ты могуч, ты гоняешь стаи туч. Полети-ка на орбиту, захвати с собой Никиту, чтобы старый… Госпожа Драздаускене едва успела прервать его своим выкриком. - Ажуолас, вы же с папой другое стихотворение учили! – сказала она, сгорая от стыда под пристальным взглядом двух десятков заинтригованных отцов и матерей. - Но нас же попросили рассказать стихотворение, которое мы учили с мамой! – возразил Ажуолас. По небольшой школьной зале украдкой пробежался сдержанный смешок: почти все, кто вырос в СССР, знали это неприличное четверостишье, а Ажуолас вот так невзначай сдал со всеми потрохами свою строгую, интеллигентную маму, которая однажды, чем-то очень занятая, действительно быстренько прочла ему эти стихотворение, уповая на то, что он ничего не запомнит, зато отвяжется… После этого инцидента родители Ажуоласа решили, что настал момент раз и навсегда объяснить ему, какие русские слова можно употреблять, а какие нет. - Понимаешь… - трудился господин Драздаускас, не зная, как грамотно подступиться к этому делу. – Это нехорошее слово, нельзя его говорить. - Почему нехорошее? – последовал вполне естественный вопрос от любознательного Ажуоласа. - Потому что в нашем языке оно тоже означает одно очень нехорошее слово… Для наглядности некоторые русские слова господин Драздаускас, скрепя сердце, перевел на родной язык, и восторженный Ажуолас заголосил от радости: - А я и не знал, что в нашем языке такие слова есть! Я теперь так много слов знаю! С первого раза маленький мастер матерного слова ничего не понял, но когда от учителей пошли жалоба за жалобой, он обиделся и объявил им бойкот: - Если вы так и будете вызывать моих родителей, я больше не буду вам рассказывать мои любимые стихотворения! И с тех пор Ажуолас стал подходить к тому, КАК он говорит, очень избирательно. Однако то, ЧТО он говорил, по-прежнему не укладывалось в рамки понятий ординарного литовского человека. Вечером очередного рабочего дня папа Ажуоласа возвращался домой. Он был собою доволен. На дворе стояли лихие девяностые, еще не успокоились антирусские настроения, вильнюсское небо хмурилось, а бизнес господина Драздаускаса шел в гору. Он заключил контракт на аренду небольшого ресторанчика на одной из главных улиц Вильнюса и даже не догадывался, какой баснословный успех принесет ему эта сделка. Уставший, но умиротворенный, он, не торопясь, поднимался по лестнице. Недавно в подъезде сделали ремонт, теперь здесь было светло, опрятно и уютно. Дома ждала любимая жена и, как пелось в добром советском мультике, «четыре сыночка и лапочка-дочка». Сыночек, правда, был один, но шуму и беспорядков от него было не меньше, чем от всех четверых. Ему было 8 лет, он был худым, мохнатым, говорливым и непоседливым. Господин Драздаускас сильно его любил и каждый вечер охотно подставлял свою усталую больную шею его цепким тощим ручонкам. Мурлыча себе под нос, мужчина добрался до двери своей квартиры и собрался открыть ее ключом. Но позади вдруг материализовался старый Петр Николаевич, тоже возвращающийся домой из университета. - Добрый вечер, Петр Николаевич! – поздоровался господин Драздаускас, обернувшись. Старик широко шагнул длинной худой ногой Кощея Бессмертного и уже оказался на другом конце площадки. Этот дед не ходил по лестницам, он по ним летал! - Здравствуй, Йонас! – ответил Петр Николаевич громко и резко остановился. – Это очень хорошо, что ты мне попался, - добавил он намного тише, взялся за бороду и пристально поглядел на соседа слегка встревоженным взглядом. – Такое дело. Ажуолас мне вопросы задает… Господин Драздаускас тоже напрягся и спросил, чуть вскинув бровь: - Какие? Петр Николаевич опустил глаза и насупился, поглаживая бороду и соображая, как бы поделикатнее объясниться. - Такие… - наконец, ответил он, резко вскинув голову и опустив руку. – Очень… щекотливые… - добавил старик, неотрывно глядя соседу прямо в лицо и делая ладонью странный жест, будто показывая змею, страдающую припадками эпилепсии. Господин Драздаускас забеспокоился еще сильнее. - Но я ему ничего не стал рассказывать! – снова загорланил энергичный Петр Николаевич и резко ткнул пальцем в сторону соседа. – Вы – люди в этом плане грамотные, сами объясните, что да как! - Ага… - только и сумел из себя выдавить очумевший и ошарашенный господин Драздаускас, но, кажется, он начинал понимать, что чудаковатый старик имеет в виду. Распрощавшись, семьянины разошлись по домам. Ажуолас напал на отца прямо с порога, чмокнул в подбородок, повис на шее и чуть ее не свернул, когда спрыгивал, чтобы убежать обратно в свою комнату. Господин Драздаускас провожал взглядом его худенькую спину в белой хлопчатой майке и чувствовал, как в груди поднимается странное волнение. - Йонас, здравствуй! – выглянула из кухни госпожа Драздаускене и снова поспешно спряталась, чтобы уследить за маленькой Аникой, которую сегодня решила приобщить к искусству лепки пирожков. Вместо того, чтобы раздеться и пойти мыть руки, как делал обыкновенно, господин Драздаускас зашел в кухню и указал большим пальцем в сторону комнаты Ажуоласа. - Что такое? – удивилась госпожа Драздаускене. - Ничем необычным не интересуется? – спросил отец. Мать округлила большие красивые глаза с несмытым макияжем и уставилась на мужа в полном недоумении. Господин Драздаускас взял себя в руки и пояснил: - Петр Николаевич говорит – Ажуолас у него спрашивает, откуда дети берутся. Госпожа Драздаускене всплеснула руками и засмеялась, поглядела на Анику узнать, понимает ли малышка, о чем идет речь, - но та всецело была поглощена лепкой монстриков из тягучего теста, - и сказала, улыбаясь: - Ну, пора бы уже такие вопросы задавать, 8 лет все-таки! А вот в том, что он спрашивает это у чужих людей, а не у родителей, нет ничего хорошего. Это значит, что мы уделяем ему недостаточно внимания или не обладаем в его глазах должным авторитетом. Господин Драздаускас нетерпеливо отмахнулся от этих психологических наук. - Ты лучше скажи, как объяснять ему будем, если спросит! - Ну, «аист принес» и «в капусте нашли» уже неактуально. - А что тогда? Вышли из СССР, в магазинах был дефицит и продавались только дети? - Йонас, ну что ты так переживаешь? – развела госпожа Драздаускене руками, силясь не смеяться над мужем, которого впервые видела таким растерянным. – Расскажи, как есть, и не надо ничего выдумывать! - Ты с ума сошла?! – запаниковал господин Драздаускас пуще прежнего. В этот раз госпожа Драздаускене расхохоталась самым откровенным образом и махнула на мужа рукой, давая понять, что все сказала и больше не намерена мусолить эту тему, и весь вечер господин Драздаускас чувствовал себя, как человек, к груди которого приделана бомба с часовым механизмом. Он знал, как то, что скоро сойдет с ума с этой семейкой, что на щекотливые вопросы Ажуоласа посчастливится отвечать именно ему. Если Петр Николаевич умыл руки, то вторым человеком, к которому ласковый ребенок лип, как муха, был его папа, и не надо быть психологом, чтобы догадаться, что мальчик предпочтет задавать пикантные вопросы отцу, а не матери. Вечер господин Драздаускас провел, как на пороховой бочке. Он сидел с газетой в кресле, страшась пошевелиться, и непрестанно наблюдал за дверным проемом, боясь увидеть в нем фигурку худенького высокого Ажуоласа с блестящими пакостными глазенками. Господин Драздаускас и помыслить не мог, что рассказать ребенку, как он появился на свет, не менее ответственно, чем кормить его и одевать, отправить в школу, а потом в университет, купить ему квартиру, машину, женить и выпроводить из своего дома от греха подальше… Роковой час настал ровно в 22:45, когда госпожа Драздаускене отправила Ажуоласа спать и господин Драздаускас позволил себе расслабиться, посчитав, что опасность миновала. Однако его сын дурачком не был и отсрочил отбой под предлогом того, что ему надо спросить у папы кое-что очень важное. Господин Драздаускас набрал полную грудь воздуха и резко, напряженно выдохнул, как боксер перед поединком. Собрался с духом и стал ждать. Ажуолас забрался к нему на колени и решительно спросил, хмуря свои серьезные низко посаженные брови: - Папа, что такое концлагерь? Господин Драздаускас обалдело вперился в него. - Концлагерь? – переспросил он, подумав, что ему послышалось. Ажуолас молча кивнул, поджимая губы и вкрадчиво всматриваясь в глаза отца. Господин Драздаускас нескладно ответил: - Ну-у-у… Это когда человек плохо себя вел, его отправляли в концлагерь и заставляли там работать, чтобы он исправился. Дальше – больше! Ажуолас распахнул свои блестящие темные глазенки и жалобно заголосил: - А за что туда белочек и зайчиков отправляли? Они тоже плохо себя вели? - Каких белочек и зайчиков? – пугался господин Драздаускас все сильнее. - Ну, Лесных Братьев ! Объятый шоком отец хлопнул себя по лицу. - А что такое коллаборационалист ? – интересовался Ажуолас уже другим понятием, выговаривая сложное слово четко по слогам. Господин Драздаускас наконец-то понял, что за щекотливые вопросы сын задавал Петру Николаевичу. Русский старик, зная, какие настроения сейчас творятся в Литве и в какую сторону клонит система здешнего образования, не считал себя вправе объяснять литовскому ребенку такие сугубо национальные вещи. Неважно было, по какой нелепой случайности 8-летний Ажуолас нахватался столь страшных слов, - господину Драздаускасу не хотелось, чтобы его ласковый и веселый сын постиг смысл этих жестоких понятий слишком рано. - Ажуолас, я не знаю, - ответил он ребенку, корча виноватую гримасу. - А что такое холокост, знаешь? - Слушай, давай я тебе лучше расскажу, откуда ты взялся! Ажуолас скуксился. - Я это сам уже знаю! А тебе надо было сразу сказать, что ты ничего не знаешь, я бы спать давно ушел! О том, что Ажуолас спрашивал, он узнал в школе через пару лет. Узнал и не придал этому того значения, которое от него ждали учителя. Господина Драздаускаса и его жену не раз вызывали в школу и делали выговор за то, что они не воспитали в сыне патриотизма и любви к родной истории. А господин Драздаускас любил смотреть, как его – по-прежнему и навсегда – веселый и ласковый Ажуолас, звонко смеясь, прыгает в загребущие руки Петра Николаевича и беззаботно играет с русскими детьми во дворе.