По ту сторону монитора

В конце концов, Ажуолас пустил скупую мужскую слезу, а потом приказал себе забыть обо всем произошедшем, а в особенности о существовании Польши. Хорошо выспался, утром пошел в школу. Нарычал на одноклассников. Заявил учительнице русского: «Вы ничего не понимаете в русском языке!», когда она возмутилась, что он вместо «пол-лимона» написал «половина лимона», и наибессовестнейшим образом начала доказывать, что он просто не знает, как это писать. На этом первый день его жизни без Братомита подошел к концу. Точнее, закончился без инцидентов. На второй же день Ажуолас побил собственный рекорд по пакостям и хулиганствам. Сначала был набег на девчачью уборную со шваброй в одной руке и железным совком в другой, широкой половой тряпкой на плечах, жестяным ведром на голове и воплями: - Князь Ольгерд, на нас напали! Потом была сломана раковина в мужском туалете, а за ней – школьный компьютер. Причем сломал его не Ажуолас, а громила Йонас из параллели, который нес процессор по лестнице, а пробегавший мимо скелет Драздаускаса крикнул ему: - Брось, а то уронишь! Йонас с испуганным криком «ой!» рефлекторно разжал руки, и процессор задорно погромыхал вниз по ступенькам, на ходу весело разваливаясь на части. Затем учительница литературы пригрозила неаттестацией. Проходили военные мемуары Балиса Сруоги «Лес богов», это запечатленное на бумаге воплощение патриотизма и гордости литовского народа, красочная переливчатая игра его менталитета и взаимоотношений с другими нациями. - «…Откуда-то возникло неожиданное желание читать о жизни заключенных и каторжников, об их нужде и силе духа, об их жажде свободы. Набрал ворох книг о классической стране каторжников - Сибири. Утопаю в них. На память приходит утешающий призыв Вайжгантаса: «Литовцы, не бойтесь тюрьмы!» - с выражением читала учительница, торжественно стоя у доски. А Ажуоласу плевать было на это потрясающее произведение с высокой колокольни – он активно выдалбливал на телефоне смс-ки. Так совпало, что сегодня у лапочки Вики был День Рождения, и мысли всего дружного класса были не менее дружно заняты перепиской о предстоящей вечеринке. Ажуолас, озлобленный и агрессивный ввиду недавней личной драмы, был единственным, кто отказался прекратить это увлекательное занятие и сосредоточиться на уроке. Тогда учительница припомнила ему его плохие отметки и отправила на ковер к директору. После школы по дороге на вечеринку Вики под горячую руку Ажуоласа Драздаускаса попала еще дюжина людей разной национальности. Первой под раздачу оказалась парочка пожилых польских туристов, которые поинтересовались, как добраться до Старого Города. Ажуолас шел с одноклассником Андрюсом, и едва тот успел раскрыть рот, чтобы попросить старичков повторить вопрос хотя бы по-английски, Драздаускас уже бегло тарабанил по-польски, размахивая руками: - Пожалуйста, идите прямо, потом сверните налево. Там есть парк, и есть аптека с левой стороны. За аптекой будет Старый Город. Туристы рассыпались в благодарностях и убежали, а обалдевший Андрюс в восхищенном благоговении чуть не плюхнулся на колени перед одноклассником-полиглотом. - Ты так хорошо говоришь по-польски? - Да это из учебника текст, - отмахнулся Ажуолас небрежно. – С ходу-то я шиш что-нибудь вразумительное скажу. - А что они спросили? - Как пройти до Старого Города. - Но тогда ты их в противоположную сторону отправил! Устыдившемуся Ажуоласу ничего не оставалось, как догнать горе-туристов и на пальцах и ломаном польском направить их по верному пути. В автобусе он нарвался на комплименты интеллигентной пожилой дамы, которая разговаривала на литовском с добротным русским акцентом. Обычно Ажуолас не обращал внимания на такие мелочи: подавляющее большинство русских, у которых первым языком был именно русский, не могли говорить на чистом литовском. Однако сегодня был такой день, когда Ажуолас впервые в жизни бунтовал всем своим существом, а потому считал себя обязанным ввязаться во все без исключения переделки и холивары. Сделав даме замечание и по-русски объяснив, как правильно нужно произносить звук «ие», он снова услышал это несправедливое, однако обезоруживающее обвинение: - Вы, русские, совсем охамели! Понаехали сюда перед развалом, когда жареным запахло, понабрали литовских имен и думаете теперь, что по-литовски лучше самих литовцев умеете разговаривать! Это недоразумение так сильно раздраконило Ажуоласа, что он решил не говорить по-русски, даже когда на остановке их с Андрюсом остановили русские дамочки и спросили по-английски, как им добраться до университета. Для столь прекрасных созданий польщенные школьники все разложили по полочкам, но то ли чей-то английский оставлял желать лучшего, то ли они говорили чересчур наперебой, то ли девицы так сильно заблудились и от усталости и волнения, - все-таки чужая страна и незнакомый город! – не смогли сообразить с ходу. В общем, Андрюс и Ажуолас остались непонятыми и изъявили желание лично довести путешественниц до университета. По дороге они разговорились. Как Ажуолас уже определил по акценту, девушки были студентками из России. Они приехали по обмену, чтобы познакомиться с литовской культурой и выучить литовский язык. Распетушившиеся школьники тут же с горячим энтузиазмом перевоплотились в ходячие справочники по литовскому языку и местным обычаям. - …Если у вас попросят закурить, - объяснял на пальцах Андрюс, - ничего не говорите и не подходите к этому человеку. Потому что никогда не знаешь, что за этим последует: ничего, кулак промеж глаз или нож в печень. - …Мы говорим atsiprašau и atleiskit , - изливался Ажуолас на слегка неловком, но все же не менее красноречивом английском, - если сделали что-то плохо, кому-то помешали или просто идем по улице и хотим на кого-то напасть [attack someone]. - Привлечь кого-то [attract someone]? – поправил его Андрюс. - А? – не понял упоенный своей пламенной речью Ажуолас и перешел на литовский. – Я разве не так сказал? - Ты сказал «напасть». - Ты хочешь сказать, я по-английски хуже тебя разговариваю?! - Я хочу сказать, что тебе к логопеду надо, ты слова не выговариваешь! - Ты меня сейчас очень сильно обидел! Я тебя зарежу! Парни и не заметили, как по ходу своей шуточной ссоры перешли на высокие тона и похватали друг дружку за грудки. Слушая эти переливчатые вопли, неподвластные неприученному языку, и наблюдая за разошедшимися литовцами большими перепуганными глазами, одна из девушек шепнула другой: - Мне кажется, я больше не хочу изучать ни литовский язык, ни литовскую культуру… Когда настало время расстаться, Андрюс и Ажуолас снова не смогли договориться, с какой стороны подходить к университету. - Справа! – кричал один. - Слева! – орал другой. Девушки присматривались к ним уже с интересом. Одна попыталась повторить, как по-литовски будет «справа» и «слева», вторая последовала ее примеру и перепутала стороны. Тогда забывшийся к тому времени Ажуолас снова выдал свою темную сущность, заголосив по-русски: - Наше «справа» немного созвучно с вашей «десницей». Ну, десница, правая рука, елки-палки! - Так ты русский! – тут же заверещали девчонки восторженным хором. - Нет, я не русский. - Значит, мама русская? Или папа? - Да никто у меня не русский, я чистый литовец! - А по-русски тогда почему говоришь? - Ну, так уж получилось! Взяв с Андрюса слово больше нигде не останавливаться и никому не помогать, даже если кто-то будет корчиться в припадках посреди проезжей части, друзья добрались-таки до квартиры Вики. Это была замечательная девочка, общительная и раскованная. У нее были богатые родители, она жила в элитном многоэтажном доме и каждый год приглашала класс к себе на День Рождения. У нее был огромный великолепный аквариум с красивыми рыбками, говорящий попугай ара, шикарный круглый стол с богатыми закусками, большой добротный бар с папиной выпивкой, интересная сиреневая комната с гирляндами и мягкими игрушками, любимые одноклассники, которые дарили самые разные хорошие подарки… и старая ворчливая соседка, которая до одури любила свою маленькую собачку и не давала подрастающей Вике жизни. В этот раз ей не понравилось, что малолетняя-вертихвостка-по-соседству-устроила-балаган-да-где-родители-ходят-они-там-орут-в-подъезде-курят-музыка-орет-а-на-дворе-время-не-раннее-моя-Жуля-уже-спит. Вика выслушала нотации соседки, с размаху захлопнула дверь перед их с собачкой носом, выключила музыку и расплакалась. - Вика, брось! Да не обращай внимания! – в голос стали утешать одноклассники. - Ненавижу! – плакала Вика, размазывая тушь по щекам. – Так и хочется сказать, чтоб шла подальше, брюзга старая! - Давай, мы ей это скажем? – предложил Пулемет. - Нет, ребята, не надо! Все нормально, я больше не плачу! Веселимся! Снова включили музыку и продолжили, делая вид, что ничего не произошло. Однако эта маленькая некрасивая история все равно оставила неприятный осадок и испортила настроение каждому, не говоря уже об имениннице. Пулемет вышел в подъезд покурить, вместе с ним – Андрюс и Ажуолас. - Ведьма! – рыкнул Максим, глядя на дверь старой соседки. – Вику до слез довела! - Давайте ей на двери напишем, что она старая ведьма! Пусть тоже поревет! – предложил Андрюс, и товарищи горячо одобрили его идею. Молодые люди не стали задумываться о том, как низко и некрасиво они собираются поступить. Они были злы и обижены за свою подругу. Через пять минут они где-то раздобыли невесть какую краску и подкрались к дверям соседки. Максим, как самый праведно возмущенный вопиющим поступком пожилой дамы, взял в руку кисточку и собрался писать. - «Тут живет старая ведьма!» – озвучил он свое будущее нетленное произведение с поэтическим выражением. – Сойдет? - Нет-нет! – возразил Андрюс. – Лучше: «Тут был Раскольников!» - Кто такой Раскольников? – спросил Ажуолас недоуменно. - Уроки по литературе делать надо, узнаешь! – засмеялись над ним одноклассники, отчего Драздаускас разозлился еще сильнее и отобрал у Пулемета кисточку. - Дайте мне, а то вы до утра будете спорить, что написать! С этими словами он смачно обмакнул ее в краску и поднес к зеркально-металлической двери, как вдруг чья-то широкая тяжелая лапа цапнула его за костлявое плечо. Пулемет и Андрюс как-то подозрительно заглохли. Вспыхнувший от возмущения Ажуолас машинально высказал этой руке все, что о ней думает, и только потом заметил, что она одета в полицейский китель. Оказалось, что за своим увлекательным занятием малолетние хулиганы не услышали, как кто-то зашел в подъезд. И вообще, они даже не знали, что умудренная годами старая женщина уже давно вызвала полицию! *** Тем временем родители Ажуоласа были на ковре у школьного директора, которая не могла оставить без внимания ни сломанную раковину, ни испорченный компьютер, ни все прочие особенности характера их сына. - Вы посмотрите, что он вытворяет! – директор говорила так громко и взволнованно, что господину Драздаускасу начинало казаться, что раковина была из чистого золота, а компьютер изготовлен в секретных американских лабораториях. – Нет, вы послушайте, что он пишет! – потрясла она листочком с объяснительной запиской перед их лицами и начала зачитывать: – «В который раз поссорившись с учителем истории, о чем сегодня я не жалел, ибо господин Папинигис хотел обидеть меня нарочно, отвлекаясь от темы урока и рассказывая, что в 12-том веке поляки обокрали некий отряд с провиантом, который литовцы попросили – ах, не вспомнить, у кого! - в связи с неурожаем последнего года, я удалился в мужскую уборную, чтобы справиться с эмоциями, захлестнувшими меня с головой. Предаваясь своему негодованию и позволяя себе некоторые крепкие выражения, чтобы снять напряжение, я слегка присел на раковину. Сказать по правде, иногда я стесняюсь своей худобы, но я счастлив, что окружающие меня люди ценят мой внутренний мир и совершенно не замечают моих внешних недостатков. Неожиданно в уборную, где я нашел себе тихий уголок, заглянул мой хороший друг Йонас Пономаревас, который всегда отличался веселым нравом, но в этот раз опечалился, увидев меня в таком состоянии. С грустным выражением лица он подсел ко мне на раковину, чтобы успокоить. Раковина издала жалобный треск, мелодичный и приятных на слух, - никогда я не слышал такого звука и, к великому моему сожалению, не знаю, с чем его сравнить, - и обвалилась с непристойным грохотом. Тогда я понял, что жизнь по-прежнему прекрасна и все мои обиды и комплексы – глупые пустяки. Слезно прошу меня простить. Бью челом об землю. Холоп Ажуолюкас». - Ах, простите, пожалуйста, мы все оплатим! – вскричала госпожа Драздаускане, когда директор закончила читать. - К этому вопросу мы еще вернемся, - махнула директор рукой, - но сначала мне бы хотелось поговорить с вами о другом. Посмотрите, как прекрасно пишет ваш сын! У него явный талант, и я не понимаю, почему у него такие плохие оценки по литературе. А языки! Да в нашей школе ему равных нет! Мы даже думаем отправить его представлять нашу школу на форуме, посвященном особенностям функционирования русского языка в нашей стране. А вам я бы хотела посоветовать задуматься над тем, чтобы отправить его на филфак после школы. Родители глядели на нее в немом неодобрительном недоумении: хулиганства Ажуоласа на данный момент интересовали их больше, чем его талант к краснобайству. - Да, а если непосредственно к делу… - смутилась директор, уняв свое воодушевление. – У Ажуоласа какие-то проблемы? Он сегодня полшколы разгромил и со всеми учителями переругался. - Такое дело, госпожа директор, он поругался со своим так называемым другом из Интернета и теперь вымещает обиду на окружающих. Адаптационный период, так сказать, - со вздохом развела руками госпожа Драздаускене. – Как психолог, скажу, что у подростков этот процесс происходит очень непредсказуемо, поэтому не могу дать никаких гарантий. Дома у нас тоже что ни день, то концерт по заявкам, мы уж терпим. Так-то он у нас ласковый, поэтому есть надежда, что скоро остепенится. Но за порчу школьного имущества и за неуважение к учителям мы его, конечно, накажем. - Да! – оживилась директор, изящно вскинув пальчик. – Насчет наказания – я как раз хотела порекомендовать вам некоторые меры. Нашим коллегам из младшей школы нужны помощники для организации рождественского утренника. Сами понимаете, дети нынче гиперактивные, классы переполнены… В общем… Я бы хотела узнать, посчитаете ли вы полезным после занятий отправлять Ажуоласа а младшую школу, чтобы он помогал с подготовкой. Я хорошо над этим подумала и считаю, что Ажуолас достаточно ответственный мальчик, а раз уж у него такая, так сказать, душевная травма, работа с детьми тем более поможет ему отвлечься. Он там и набегается, и накричится, так что сил на дебоши у него не останется. Господин Драздаускас и госпожа Драздаускене многозначительно переглянулись и через полчаса уже были дома, чтобы обрадовать сына присужденными ему принудительными работами. Однако встретила их только Аника, от которой они узнали, что Ажуолас дома еще не появлялся. - Где он может быть? – удивилась госпожа Драздаускене. – Волейбола у него сегодня нет. Ах да, он же к однокласснице на День Рождения собирался. - Тогда раньше одиннадцати его можно не ждать, - сказал господин Драздаускас, и ровно через минуту ему позвонили… *** - Литовцы, не бойтесь тюрьмы! – голосил счастливый Пулемет и рассылал друзьям воздушные поцелуи, когда отец забирал его из обезьянника. - Ты лучше матери бойся! – дергал его сердитый опозоренный родитель. – Вот она тебе по ушам дома надает! Ажуолас и Андрюс стояли рядышком, вцепившись в решетку костлявыми ручонками, и провожали одноклассника завистливыми взглядами. Дежурного полицейского эта картина очень забавляла, и он издевательски мурлыкнул: - Ну что, один пошел, сейчас второй пойдет. Ой, кому-кому сегодня влетит перед сном! Андрюс нетерпеливо потоптался на месте. Он хотел вернуться домой как можно скорее - неважно, что ему придется ради этого выслушать. Ажуолас надуто отвернулся. На самом деле, по прибытии в отделение школьникам повезло встретить старого знакомого полицейского из соседнего двора, который в свое время растаскивал их по домам не раз и не два. Страж порядка взял шефство над своими молодыми неспокойными соседями, оперативно позвонил их родителям и попросил забрать своих ненаглядных преступников. Родители Пулемета и Андрюса немедленно бросились за своими чадами, а за Ажуоласом, как выяснилось, никто не стал торопиться… - …Добрый вечер, господин Драздаускас! Офицер Станявичюс Вас беспокоит. Вы только не волнуйтесь, ваш Ажуолас у нас в отделении, - услышал папа Ажуоласа, когда поднял трубку. - Здравствуйте, господин Станявичюс! – отозвался он, тяжко-тяжко вздохнув. – Чего натворил? Убийство? Кража со взломом? Продажа наркотиков? - Нет, Йонас, мелкое хулиганство. - А, ну не вопрос, я его утром заберу. У него сегодня день приключений, так что у вас посидеть ему как раз не повредит… Когда мама Андрюса забирала сына, она не могла остаться равнодушной к печальной физиономии Ажуоласа. - Родители правда за тобой не придут? – ужаснулась она. Женщину это сильно смущало, однако она не считала себя вправе вмешиваться в дела чужой семьи. - Ты не замерзнешь? – все же волновалась она, как любая мать. – Андрюс, дай ему свою кофту. Ажуолас, а ты не голодный? Скажи, что ты хочешь, мы тебе принесем. - Хочу, чтобы Вы меня усыновили и забрали отсюда! - Ну, в самом деле, господа полицейские, давайте я его заберу! Ну, сами подумайте, он же ребенок, он дома должен ночевать, а не в камере! - Милая госпожа, не беспокойтесь! – успокоил ее господин Станявичюс. – Мы его покормим, спать уложим, даже сказочку из уголовного архива почитаем. Понимаете, мне его родителей жалко. Пусть хоть одну ночь поспят спокойно! Мама Андрюса тоже прекрасно знала родителей Ажуоласа, так что аргумент полицейского ее убедил, она угомонилась и ушла домой вместе с сыном. Недовольный Ажуолас остался один за решеткой. - Эй, малой, чего дуешься? – умилялся дежурный полицейский. – Видишь, какой у тебя богатый жизненный опыт? Такой молодой, а уже в тюряге побывал! Все друзья обзавидуются! Давай я даже протокол на тебя составлю, копию тебе отдам, будешь хвастаться! Как тебя зовут? Ажуолас демонстративно отвернулся. - В молчанку, значит, играть будем? Станявичюс, а давай ему допрос устроим? Как в американских фильмах! Ты будешь добрым полицейским, а я злым. Господин Станявичюс, смеясь, отмахнулся и спросил коллегу: - За что их замели-то? - За безобразнейшие вещи, Станявичюс. Писали гадкие слова на дверях одинокой, пожилой, беззащитной женщины! - Мы не писали, мы только собирались! – возразил Ажуолас в праведном возмущении. - Ай-ай-ай, Ажуолюкас, вот чего я от тебя не ожидал… - неодобрительно покачал головой господин Станявичюс. – Вы бы ей еще, как в пионерских лагерях, под дверью нехороших дел наделали. Ну, хочешь ты соседям напакостить, натолкай спичек в замочную скважину или жвачки там, не знаю! Ты же у нас оригинальный мальчик! Ажуолас наконец-то заулыбался. Потом он уснул на лавке. Вид трогательно худенького спящего подростка, скрючившегося на доске в неудобной позе, убаюкивал дежурного. Он лениво смотрел телевизор и силился не уснуть. В какой-то момент он на минуту заклевал носом и проснулся от того, что Ажуолас стал трясти решетку. - Ты что делаешь, обезьяна?! – подскочил дежурный. - Поймайте сюда еще кого-нибудь, мне скучно! - Ты спи давай, завтра в школу! - Я не могу здесь спать! Мне кости больно! С горем пополам дежурному удалось заболтать Ажуоласа, чтобы тот умаялся, снова сел на лавку, скрючился и уснул. Дети есть дети, ночью они обычно спят. Чтобы не закимарить в очередной раз, дежурный занялся бумагами. Через час Ажуолас опять проснулся, подошел к решетке и вцепился в нее, уставившись на дежурного огромными красными глазами. - Господин полицейский, Вы не представляете, что мне приснилось! – заговорил он шепотом. – Мне приснилось, что я тайком ходил к вам в отделение после школы, чтобы научиться стрелять и обезвреживать преступников, а потом меня сделали тайным агентом. - Больное у тебя воображение, что тебе сказать, - усмехнулся дежурный, но Ажуолас уже завел свою шарманку: - Да-да, так и было! А из-за того, что я хорошо учу языки, меня отправляли в разные страны, и я втирался в доверие к преступникам. Как сейчас помню – еду такой в поезде, все думают – простой пацан, а я секретный агент! Хоп, мимо преступник пробегает, а я его раз – на крышу загнал и начал с ним перестреливаться! - Ты, небось, на поезде-то ни разу не ездил, а на крыше уже перестреливаться собрался! - Ездил я на поезде! Причем совершенно один, без родителей! И Ажуолас стал рассказывать, как однажды поехал на поезде в санаторий в Палангу, и в его купе, кроме него, были только женщины. - Я им говорю – вы не бойтесь, я приставать не буду! А если будете переодеваться, я даже смотреть не буду, потому что у меня мама, сестра и Интернет есть, я такого насмотрелся! Там одна тетенька была из Паневежиса, она травы собирала, у нее цветов дома было до чертовой бабушки! Ой! – Ажуолас ударил себя по губам. – Вы только не говорите моим родителям, что я ругаюсь, а то они сильно-сильно расстроятся! А вторая… Пацаненок трещал без остановки не менее пятнадцати минут. - …Я там такую пиццоньку захавал, Вы себе не представляете! – продолжал он, даже не переводя дыхание. – Я никогда такой не ел, вот отвечаю! А потом проводница такая заходит, говорит типа – в мужском купе место есть, вали отсюда. А тетеньки – не-не, нам с ним хорошо! Та, которая из Молдавии, вино достала. Это было такое вино! Короче, оно как яблочное пюре, но крепкое, вообще! Я всего полбутылки вылакал – и окосел! - Господи! – взвыл дежурный, хватаясь за голову, затем поднялся и пошел за коллегой. – Станявичюс, я больше не могу! Господин Станявичюс вздохнул. - Ладно, отведу его домой, не буду уж Йонаса с кровати поднимать. Но когда он открыл решетчатую дверь и попросил Драздаускаса на выход, Ажуолас закрыл ее обратно и заявил, что никуда не пойдет, потому что еще не рассказал про молдавскую колбасу и о том, как прятал под стол недоеденную санаторную еду. Когда Балис Сруога написал: «Литовцы, не бойтесь тюрьмы!», он, видимо, имел в виду таких, как Ажуолас… *** Когда утром за Ажуоласом пришел отец, полицейские уже не знали, куда деваться от его болтовни. Дома его ждала взбучка от мамы и потрясающая новость не только о том, что прямо сейчас он отправится в школу, как миленький, но и о том, что после нее ему не светит никакой уютной кровати, на которой можно выспаться после беспокойной ночи в КПЗ. Это значит, что сразу после уроков он пойдет в начальную школу помогать малышам с рождественским утренником. А Ажуолас только-только уверовал в то, что раскаялся во всех своих вчерашних проступках… Прибыв на место отбывания наказания, он, раздраженный и невыспавшийся, поклялся, что всем назло наделает таких дел, что в следующий раз директор даже побоится на него пожаловаться! Однако молоденькая воспитательница, в помощники которой его назначили, преподнесла ему такой сюрприз, что Ажуолас и думать забыл о своей страшной мести. - Это хорошо, что ты пришел! – заворковала она, обрадовавшись. – Мне срочно нужно добежать до канцелярского магазина, порепетируй пока с детками сценку. - Какую сценку-то? – огрызнулся Ажуолас, еще не зная о том, какой удар его ждет. - «Эгле – королева ужей». Ажуолас побледнел и перестал дышать. Ему показалось, что даже сердце остановилось. - Вы играете эту сказку на рождественский утренник?! – вскричал он негодующе. – Вы всем детям Рождество хотите испортить?! - Почему? – растерялась молодая воспитательница. – Это же такая замечательная сказка! - А ничего, что в этой замечательной сказке хорошего человека в конце убивают?! Нельзя поставить что-нибудь в тему? Историю рождения Христа, например? - Эту сценку младшая группа ставит. И «Эгле» мы уже месяц репетируем. Так что давай, детишки сами все сделают, тебе за ними нужно только присмотреть. Но, как оказалось, молоденький педагог слишком хорошо думала о своих детишках, которые в присутствие Ажуоласа делать ничего не собирались. Сначала они его просто окружили и засыпали вопросами типа «Вы – жених госпожи воспитательницы?», а потом потеряли к нему всякий интерес, стали бегать, прыгать и орать. Ажуолас попытался на них накричать, чтобы хоть как-то привлечь к себе внимание, но дети его совершенно игнорировали, поэтому он просто сел за учительский стол, подпер рукой подбородок и дикими красными глазами наблюдал за тем, чтобы эти спиногрызы не затолкали пальцы в розетки. В какой-то момент к краю его стола скромно прислонился худенький мальчик, самый высокий в своем классе, и вместе с Ажуоласом угрюмо принялся наблюдать за веселящимися однокашниками. - Ужа играешь? – спросил его незадачливый надзиратель. Мальчик угрюмо кивнул. Ажуолас вздохнул с печальной солидарностью. - Я тоже его играл, - сказал он тихо и прискорбно. - Я хочу играть сына-ясеня, меня как раз Уосис зовут! – начал жаловаться мальчик. - Знаешь, я тоже хотел играть сына-дуба, потому что меня Ажуолас зовут, но воспиталка сказала, что я самый высокий, поэтому будет некрасиво, если сын будет выше отца. - И мне так говорит! Это будет самое дурацкое Рождество в моей жизни! После первого дня принудительных работ Ажуолас не то, чтобы перестал безобразничать, - он окончательно замкнулся в себе. Какая-то ничтожная, неказистая сценка для детского утренника разбередила его старые душевные раны. Редкому зрителю не станет жалко Ужа из известной литовской сказки, это несправедливо убиенное доброе существо, ставшее жертвой людской злобы и зависти. А никто не задумывался о том, каково актеру, которому выпало на долю сыграть эту роль?! Когда Ажуолас в детстве готовился к этому роковому спектаклю, он был сам не свой все то время, пока шла репетиция, а после своего коронного выступления проревел весь день. У родителей в спальне до сих пор хранилась его фотография, где он стоял, такой тоненький и худенький, в короне из фольги и зеленой накидочке на шнурке, скрестив ручонки на груди, недовольно поджав губы и сдерживая подкатывающие слезы. - Ужик, чего куксишься? – успокаивал его тогда Петр Николаевич. – Ты же король, радоваться надо! - Ага, меня убьют, а я радуйся! – отвечал Ажуолас агрессивно. С тех пор прошло много лет, и горе-актер больше не вспоминал о своем печальном дебюте, наивно полагая, что отныне это несчастье его минует. Ан-нет, напомнило о себе в самый неудобный момент да в самый тяжелый жизненный период! Ажуолас скрылся в своей комнате и отказался общаться с семьей. Несчастные родители уже не знали, как выманить своего растравленного ужонка из его норки. На помощь им пришла трансляция польского фильма по какому-то случайному каналу. - «Как я развязал Вторую Мировую войну», что ли? Точно-точно, я сто лет его не видела! – всматривалась в экран госпожа Драздаускене. – Детки, идите кино с нами посмотрите! - Какое? – спросила из своей комнаты Аника. - Хорошее. Это польская комедия. Дочь вместе со своим вязанием пришла через полминуты. Ажуолас решил игнорировать приглашение во что бы то ни стало, но его мама тоже умела быть настойчивой. - У меня уроков много, - отнекивался Ажуолас недовольно. - Посмотри кино, отдохни немного! Как раз про твоих поляков. - Я не буду смотреть никакое кино ни про каких поляков! - Ажуолас! – вмешался господин Драздаускас. – Твои уроки не убегут, а фильм пройдет. Ажуолас, распсиховавшись, стукнул учебником по столу, встал, чуть не опрокинув стул, и размашистым шагом вышел из комнаты, для полноты картины громко хлопнув дверью. Родители сделали вид, что ничего необычного не замечают, и это взбесило его еще сильнее. Он демонстративно сел на пол спиной к ним, скрестил коленки, сложил руки на груди и принялся смотреть творение народа, по милости которого стал самым несчастным человеком на свете… Ровно через десять минут… его уже было не оторвать от фильма! Ажуолас смеялся громче всех и вставлял комментарии больше родителей, которые по молодости смотрели этот фильм не раз и не два. - Вот это настоящий поляк, они все такие! – сказал он с гордостью, когда главный герой с одним кирзаком в руке набросился на своего немецкого обидчика с автоматом наперевес. - Ты еще пана Заглобу не видел, вот это настоящий поляк! - возразил папа и на вопросительный взгляд сына ответил: - Из трилогии Сенкевича. Был такой польский писатель. Исторические романы писал. - Мне очень нравился тот актер, - поддержала тему мама. – Пана Заглобу сыграл точь-в-точь, как в книге! После сногсшибательного эпизода с легендарным Гжегошем Бжентшыштшыкевичем из Хшонштшыжевошыца Вэнководского повета родители стали спорить, как зовут актера, сыгравшего роль горемычного немца с бородавкой, которому посчастливилось записывать эту великолепную фамилию и завидное место жительства. - Да польский это артист, он в «Четырех танкистах» играл! – уверял господин Драздаускас жену, которой казалось, что это определенно немецкий актер. - Вы что, все польские фильмы пересмотрели? – поинтересовалась Аника, когда просмеялась над находчивостью главного героя. - Мы и советские все пересмотрели. У нас-то компьютеров не было, как у вас, вот и пропадали то в кино, то в библиотеке. Ажуолас недоверчиво покосился на родителей. Папа – предприниматель, устающий на работе и коротающий вечера за ленивым просмотром спортивного канала. Мама – психолог с двадцатилетним стажем, не признающий никакой другой литературы, кроме умных книжек по своей специальности. Кто бы мог подумать, что в молодости эти двое взахлеб зачитывались «Паном Володыевским» и взапой засматривались «Иронией судьбы»?.. Вдруг Ажуоласа осенила безумная и окончательно развеселившая его идея. Во время рекламы он подорвался со своего места и полез в антресоль, в которую уже три года никто не заглядывал. - Мам, ты, надеюсь, мою корону с плащом не выкинула? – спросил он у матери. - Нет, там они, ищи. А зачем тебе? - Ужу отдам. Передам по наследству, так сказать. - Ты же умер! Как ты можешь передать что-то по наследству? – оскалилась сестра в ехидно-ядовитой улыбке, но напрасно рассчитывала, что брат полезет за словом в карман. - Ты что, нашу живучую нацию не знаешь? – ответил ей Ажуолас, наполовину проглоченный антресолью. – Уж умер, но жене же как-то умудрился сказать, что его дочь сдала! А Совиюс ! Он умер, его закопали, но он же пришел сказать, что плохо спал! Его на дереве повесили, а он опять пришел! Его сожгли, он выспался, а потом все равно пришел! Так что вот! С победоносным кличем Ажуолас вытянул из антресоли помятую корону с плащом и под довольным взором умиротворенных родителей вернулся обратно на пол досматривать фильм. *** Во Вроцлаве было часом раньше. Братомит вместе со своей бабушкой тоже заседал перед громоздкой коробкой с выпуклым экраном под названием телевизор, пил пакетированный чай с едким красителем и смотрел безрадостный документальный фильм о заключенных Освенцима. Когда репортер принялся брать интервью у немца и Братомит осознал, что его долгие и нудные просьбы переключить канал не имеют никакого успеха, он с размаху зазвездил своей кружкой в экран. - Ты что вытворяешь, холера? – вскричала бабушка, от неожиданности сильно дрогнув и расплескав чай. - Я не собираюсь смотреть эти фашистские бредни! Рождество на дворе, нельзя посмотреть что-нибудь в тему? – сказал Братомит тоном, не терпящим возражений. - Этот человек не фашист! – все же возразила бабушка строго и сердито. – Он такой же заключенный, над ним так же издевались! - Все они фашисты! И издевались над ним далеко не так же! Поляка лес валить гнали, а этого – бумажки в архиве перебирать! Все немцы заодно! Они нас всегда ненавидели и сейчас ненавидят! Снимают свои передачки о том, как раскаиваются, а сами нам порченую колбасу сплавляют! - Я тебя умоляю, кто кому еще порченую колбасу сплавляет! А ты сам немец, так что варежку-то прикрой! Братомит замолк на мгновение и крепко тряхнул кудрями, наивно полагая, что от ядовитого чая у него помутилось в мозгах. - Что, прости? – переспросил он бабушку, напряженно притихнув. - Ты не знал? – удивилась она. – Отец твоей матери – немец. Мы разошлись до ее рождения, она его никогда не видела. Да и я ей особо не рассказывала, она не интересовалась. - Ты шутишь сейчас, или как? – не верил ошарашенный Братомит, бледнея на глазах. - Я не шучу. Его звали Ганс, он учился на слависта и приезжал к нам на практику. - Ты врешь! – закричал Братомит, внезапно сорвавшись в истерику. – Это был поляк! Была вечеринка! Ты напилась и ничего не помнишь! Бабушка закатила глаза. - Высокого же ты обо мне мнения! В то время, мой дорогой, вечеринок не было. И до потери памяти молодежь не напивалась. И тут произошло то, чего она никогда не ожидала от своего острозубого внука. Он всхлипнул и расплакался. - Да, из-за того, что ты спуталась с немцем и испоганила нам кровь, я отношусь к тебе гораздо лучше! Да ты просто святая, ты просто ангел! Я тебя ненавижу! Ноги моей больше здесь не будет! Плача в голос, Братомит поспешно бросился собирать свой рюкзак. - Бартек! – не на шутку переполошилась бабушка. – Не веди себя, как полудурок! Какая разница? Теперь уже ничего не изменишь! Сквозь плач Братомит проскулил что-то невнятное, наскоро накинул куртку, неловко втолкнул ноги в свои ботинки, и, не завязывая шнурков, выбежал в подъезд. Объятая ужасом бабушка стояла в сторонке, прижимая руки к груди и притулившись к стене. Она хотела перехватить внука, но не решилась. Таким она его еще никогда не видела. Братомит убежал на автовокзал, чтобы купить билет на ближайший рейс в Варшаву, но кассы уже закрылись. Смирившись с мыслью о том, что придется ждать до утра, он вышел на улицу и двинулся в произвольном направлении. Злые и обидные мысли без конца терзали молодого шляхтича с нечистой родословной, и, чтобы от них избавиться, его ноги шагали все шире, а руки дергались все резче. Едва успокоившись, Братомит снова разражался рыданиями и решительно не знал, как ему жить дальше. Шестнадцать лет он был твердо уверен не только в благородстве своего происхождения, но и в его национальной безупречности. Он гордился этим так, как американцы не гордятся своим Днем Независимости, и в школе не было ни одного человека, который не пал бы перед ним ниц только за его великолепный польский гонор, которым от Братомита несло за версту. И он настолько к этому привык, что ошеломляющее заявление о деде-немце – да еще и недорезанном практиканте-слависте! – перевернуло его мир с ног на голову, и Братомит возненавидел себя самое. Бабушка нашла его в Городке Гномиков. Братомит никогда не говорил ей об этом, но она знала, что он обожает это место, ведь детские прогулки в гномьей обители были единственным светлым моментом их совместного времяпрепровождения, который остался у обоих в памяти. - Были такие мальчики и девочки, которые очень любили Польшу и делали немецким захватчикам плохие дела, - рассказывала бабушка, водя за руку маленького белокурого Братомита от одного гномика к другому. – А когда их ловили, они говорили: «Это не мы, это гномики». Сколько раз она потом слышала свою собственную лекцию по истории! Кто разбил тарелки? «Это не я, это гномики!» Кто вылил в унитаз суп из консервов? «Это не я, это гномики!» Кто вытер моей вышивкой разлитую краску? «Это не я, это гномики!» Какой обормот набил себе татуировку на шее?.. И так далее… Бабушка даже знала, какой гномик нравился Братомиту больше всех. Тот, что самый безобразный, - толстый, с расплывшимися манерами, как выражаются англичане, но, несмотря на эти непривлекательные черты, улыбающийся широко и добродушно. Вот и сейчас ее внук сидел на нем, дрожа от холода, и украдкой плакал, не подозревая, что бабушка стоит за спиной. - Пойдем домой, холодно, - решившись, подала она, наконец, голос. - Не пойду, отстань! – гаркнул на нее Братомит осиплым и сорвавшимся хрипом. Бабушка тяжело вздохнула и посмотрела на светлые окна окружающих площадь домов. Знала бы, что внук так болезненно отреагирует на новость о своем немецком деде, - ни за что бы не рассказала. - Нельзя так себя вести, - задумчиво сказала она, тяжелым взглядом ощупывая его длинную крепкую шею и широкие, по-военному острые плечи, впервые осознавая, что они достались ему от когда-то любимого ею немца. – Иногда вещи происходят не так, как мы хотим. Не потому, что кто-то плохой, а просто потому, что мы ничего не можем изменить. Не надо людей за это обижать. С тем, что получилось, ты уже ничего не сделаешь. А Ганс был хорошим человеком, и я не жалею о том, что он отец твоей мамы, и страну его оскорблять не позволю… - А я все равно поляк! – агрессивно перебил ее Братомит. – И мама полька! Никакие мы не немцы! - Конечно. Мы все поляки. Если ты любишь Польшу и гордишься ею, - значит, поляк. А кто у тебя дед и бабка – это уже неважно. Но их родину тоже нужно уважать. Нужно уважать чувства тех, кого любишь. Меня же ты, надеюсь, любишь? Братомит обернулся и, дрожа крепким немецким подбородком, посмотрел на бабушку заплаканными польскими глазами. - Да конечно люблю, а то ты не знаешь! – буркнул он, надувшись, как капризный ребенок. - Вот и не выступай! - она улыбнулась, тепло обняла внука за плечо, поцеловала в макушку поверх шапки и увела домой. Так, за неделю до Рождества, Братомит, наконец, помирился со своей бабушкой.