По ту сторону монитора

В последнее воскресенье перед Рождеством женская половина благородного литовского семейства также решила побаловать себя приятными событиями и праздничными подарками. - Йонас, ты завтра свободен? – за субботним ужином задала вопрос мужу госпожа Драздаускене. - А что такое? - Да думаю в гипермаркет съездить. Поможешь нам с Аникой сапоги выбрать. А тебе бы новое пальто подобрать, твое уже совсем старенькое. - А мне бы новый телефон подобрать, а то мой совсем разваливается, - присоединился к разговору Ажуолас, улыбаясь милой обезоруживающей улыбкой, благодаря которой ему невозможно было отказать. - Ты в телефонах, наверное, лучше меня разбираешься. 500 литов тебе хватит? - Конечно! Вот спасибо! - Тогда завтра с утра объеду рестораны, а после обеда можем отправиться в гипермаркет. - Вот и замечательно! – благодарно улыбнулась мужу госпожа Драздаускене. – Значит, утром Ажуолас и Аника встанут пораньше, сходят на рынок, а после обеда поедут с нами. Брат и сестра радостно подпрыгнули на стульях и потерли ладошки. Это означало, что мама даст им список продуктов и доверит кучу денег, сдачу с которых разрешит оставить себе. А госпожа Драздаускене, в свою очередь, отправляла детей на столь важное и опасное задание совершенно осознанно. Она делала вид, что ни о чем не догадывается, а сама знала, как дважды два, что ее хитрый Ажуолас задаст шороху даже самому предприимчивому еврею. Брат и сестра приходили на рынок и первым делом присматривались к палаткам. - Давай сегодня с другой стороны, а то с той тебя уже ненавидят, - советовала Аника, и Ажуолас менял маршрут, а потом пускал в ход весь свой арсенал: литовскую смекалку и природное обаяние. Кроме наглого воровства, он использовал все: от невинного «ой, не хватает десяти центов» до хамоватого «Это грабеж! На дворе двадцать первый век, а не четырнадцатый, грабежи запрещены! Давай дешевле!». Как никто другой на этом рынке, Ажуолас и Аника гребли ягоды и орехи пригоршнями, чтобы «попробовать». Щедрые торгаши то и дело угощали яблоками, конфетами и пряниками этих трогательных ангелочков, «сосланных злобной матерью за мешком картошки». Кстати, картошку Ажуолас тоже чудесным образом умел превращать то в зеленую, то с червоточиной, попутно не забывая хитровато приговаривать: «Ты, дяденька, думаешь, я в картошке не разбираюсь? Да я литовец, а литовец за мешок картошки убить может!». Втершись в доверие к очередному вероломному продавцу, задравшему цены сверх меры, Ажуолас приступал к своему не менее вероломному делу: - Почем молоко? - ТРИ с половиной. Ой, такое хорошенькое, такое свеженькое! - А сметана? - Восемь. Густая, жирненькая, попробуй! - Спасибо, не надо. А творог почем? - Пять. Крупненький, зернистый, последний остался, по шесть с половиной отдавала. - А брынза? - А брынза десять. Мягкая, рассыпчатая, хочешь попробовать? - Нет, спасибо, меня обкормили уже. Сколько стоит сыворотка? - Полтора. Свеженькая, нежирная, лечебная, для желудка очень полезно. - А молоко? - ДВА с половиной. Хорошенькое, свеженькое, забирай, последняя банка осталась! Если уж попадался торгаш очень несговорчивый, Ажуолас прибегал к своему коронному и полному праведного гнева: «Как Вам не стыдно детей обманывать?!», что также снижало цену приглянувшегося товара на несколько десятков центов, а то и на целый лит. Так, за один поход на рынок Ажуоласу удавалось сэкономить 20-30 литов, которые он поровну делил с сестрой. Сегодня она, неуютно ежась, попросила у него еще пять, признавшись, что так сможет купить набор художественной пластики, о котором давно мечтала, – она любила рукодельничать. Ажуолас решил отдать ей весь сегодняшний барыш. - Себе-то чуть-чуть оставь! – испуганно шарахнулась от него Аника. - У меня папикова пятисотка есть. - Он же тебе на телефон дал. Ажуолас многозначительно улыбнулся, а в гипермаркете обнаружил, что «совершенно случайно», растяпа такой, забыл папины деньги в других джинсах… - Давай съездим за ними, ну пожалуйста! – скулил он, повиснув на руке отца. Тому, уставшему от бесконечных примерок своего нового пальто, а затем шарфика к нему, утомившемуся напряженным выбором самых красивых и качественных сапог, достойных украсить ноги его жены и дочери, совсем не улыбалась идея раскатывать по городу до самого вечера. Он отвел Ажуоласа в отдел сотовой связи и пообещал прямо здесь и сейчас заплатить за новый телефон из собственного кармана. Отнекиваясь для приличия, Ажуолас, в конце концов, выбрал экземпляр за 600 литов, который присмотрел еще неделю назад… Однако тем же вечером ему пришлось поплатиться за свою алчность: он действительно забыл деньги, когда Пыр-Ныр-Мыр, Пулемет и Артурас притащили его в кинотеатр. Просто не ожидал от них такой подлости, - думал, они просто зовут послоняться по двору. Прознав о такой рассеянности, друзья собрались скинуться ему на билет, но Ажуолас, присмотревшись к билетеру повнимательнее, посоветовал им оставить свои копейки при себе: посетителей сеанса принимала маленькая пугливая девушка с русскими чертами лица. По ее убегающему взгляду и волнительным движениям рук, неловко отрывающим корешок билета, Ажуолас догадался, что она работает недавно. Подхватив одноклассников и затаив дыхание, он уверенно направился к ней. - Ваш билэт, пожалуйста, - сказала девушка робко. Пыр-Ныр-Мыр, Пулемет и Артурас полезли по карманам, Ажуолас последовал их примеру, как будто у него там что-то было. Как бы невзначай, он прервался и пристально уставился на девчушку. - Как-как Вы сказали? - Ваш билэт, пожалуйста… - пикнула бедняжка еще испуганнее. - Русская? – тепло улыбнулся ей Ажуолас, переходя на русский язык, – та виновато опустила глаза. – Би-лет. Повторите за мной. Би-лет. Смущенная девушка попыталась повторить, и у нее вышло очень даже неплохо. Однако под чутким руководством Ажуоласа она уверовала в то, что говорит по-литовски хуже всех на свете! Он покровительственно взял ее за плечо, приблизился к ней на неприличное расстояние и заглянул в глаза еще наглее. - Успокойтесь, не у всех сразу получается. Расслабьте язык. Расслабьте рот вообще! Би-лет. Ну же, это так просто! Би-лет. Повторяя это злополучное слово снова и снова, девушка машинально разрывала билеты, которые ей исподтишка подсовывали хихикающие друзья Ажуоласа, и когда она разделалась с замыкающим эту фантастическую четверку Артурасом, Драздаускас похлопал ее по плечу: «Так держать! Еще немного, и у Вас совсем не будет акцента!» - и затерялся в темном кинозале. Там он содрал с ржущего Пыр-Ныр-Мыра толстовку, надел ее и нахлобучил на голову капюшон на случай, если его преступление раскроется и за ним пустятся в погоню. - Ну, ты и литовщина, Драздаускас! Хитрый, как собака! – хохотали Пыр-Ныр-Мыр и Пулемет, попутно пихая литовского друга Артураса, чтобы тот не обижался на «литовщину». - Где он? Кто это вообще был? Как он выглядел? – тем временем в белом проходе в кинозал возникли две черные фигурки, одна из которых принадлежала маленькой русской билетерше. - Я плохо запомнила. Какой-то русский… - Эти русские во все концы оборзели! Понаехали сюда, ходят без билетов, еще и по-литовски разговаривать учат! Я не про тебя, Маш. - Понятно? Русский я! – шепнул Ажуолас, ткнув под ребра русских друзей, задыхающихся от сдавленного смеха. – Ну, а что? Это, между прочим, единственная ситуация, когда я не знаю, что сказать и как вообще себя вести! И это была чистая правда. Неунывающий Ажуолас Драздаускас мог найти выход из любой ситуации, кроме той, когда его называли русским. Чем яростнее он доказывал, что его папа ятвяг, а мама селка, тем настойчивее ему не верили. В конце концов, он решил, что гораздо важнее избежать штрафа за посещение кинотеатра зайцем, и по окончании сеанса выскочил через черный ход, открытый уборщицами. *** Так уж получилось, что в последнее перед Рождеством воскресенье Братомит и его бабушка тоже собрались на рынок. Было утро. Бабушка готовила скудный завтрак, Братомит сидел у телевизора, едва им вчера не угробленного, и починял старый будильник. Все гуру масс-медиа, видимо, решили просветить польский народ перед великим праздником и запускали в эфир большое количество исторических передач. Прямо сейчас с экрана телевизора рассказывалось о литовских князьях. Братомит хорошо разбирался в истории, поэтому не почерпнул ничего нового. Кроме того, он знал наперед, о чем сейчас будет рассказывать диктор. - …И тогда князь Витовт попросил немецкого короля о коронации… - Обломись, Витовт! – злорадно усмехнулся Братомит. - …Польская делегация перехватила корону и разрубила ее на части. По одной из версий, этот удар и стал причиной таинственной смерти Великого Князя Литовского… - Я же говорил, обломись! - …Таким образом, союз литовских князей Ольгерда и Кястутиса стал самым крепким братским союзом в истории. Их дети… Братомит машинально слушал и вдруг стал ощущать, как слезы потихоньку щекочут его щеки. Он очень удивился, в упор не понимая, в честь чего вдруг расплакался. Суровым жестом стер соленые дорожки ладонью, присмотрелся к телевизору, внимательно прислушался и вдруг осознал, что там фоном играет печальная мелодия литовской песни, которую няня Аудра напевала ему, когда носила на руках, - маленького, плачущего и больного ветрянкой. Братомит не помнил слова этой песни, не знал, о чем она, но знал наверняка, что о чем-то теплом и хорошем. Дело в том, что он, как и Ажуолас, стал жертвой языкового разнообразия еще в младенчестве, да только отделался отнюдь не так легко. Литовская няня была родом из Паланги, и Братомит нахватался у нее жямайтийских словечек . Аудра спохватилась о том, что наделала, и раз уже было поздно отваживать любопытного ребенка от непольского лексикона, она постаралась сделать его скромный литовский правильным и стала переучивать на аукшайтийский манер. Однако ее собственный акцент никуда не девался, и в итоге Братомит научился говорить на чем-то с чем-то, что не поймет ни жямайт, ни аукшайт. Читал он еще хуже, писать его вообще не учили, а так как способностью к языкам природа его не одарила, Братомит успокоился на том, чем был богат. Сначала Ажуолас обижался на то, что ему одному приходится отдуваться и учить польский, однако позже отнесся к проблеме Братомита с пониманием. То есть, справедливо рассудил, что сам быстрее заговорит на китайском, нежели поляк на человеческом литовском. А потом они поссорились… И после просмотра этой дурацкой передачи о литовских князьях Братомит почувствовал себя очень виноватым… До этого воскресенья о ссоре с Ажуоласом он старался не думать. Потому что от этих мыслей ему становилось больно. Он осознавал, что очень сильно обидел литовца на пустом месте, однако не предполагал, что воспримет это так близко к сердцу. В конце концов, к Литве как таковой он относился ровно и даже уважал эту страну за ее некогда совместную с Польшей историю, а тех глупостей наговорил из чистой злости. У Братомита был не сахарный характер, и он часто обижал людей, сам того не замечая. Даже если он когда-то раскаивался в своем очередном проступке, то быстро выбрасывал это из головы. Он был таким, каким был, и его уже было не переучить, ровно как и невозможно было это сделать с любым другим человеком, его окружающим. Однако этот чертов литовец, которому он написал в тот осенний вечер исключительно от «делать нечего», заставлял его испытывать такие угрызения совести, что Братомит чувствовал себя виноватым чуть ли не за развал Советского Союза! - Бабуль, зайдем сегодня в книжный? – крикнул он из гостиной. - Зайдем, если поторопимся, - ответила бабушка из кухни. – Давай скорее поедим и пойдем, а то на рынке ничего не останется! В книжном магазине Братомит купил… большую энциклопедию о Литве. Он догадывался, что перед Ажуоласом ему уже не суждено было извиниться, поэтому подумал, что небольшое знакомство с литовской культурой, о которой он по дурости своей так нелестно отозвался, притупит его острое чувство вины. - Что это ты читаешь? – поинтересовалась Аудра, когда Братомит приволок с собой за стол эту книгу. За примерное поведение он был отпущен на свободу досрочно и готовился встретить Рождество в Варшаве. – Литовская энциклопедия? Зачем тебе? - Да так, интересно стало. А правда, что у вас детей дубами и елками называют? - Ты про имена? Ну да. Эгле, Ажуолас, Уосис. У нас много красивых имен. - А вам не кажется, что это глупо? Мальчика дубом назвать – это же глупо. - Почему глупо? Наш народ любит природу, поэтому у нас много таких имен. У нас даже сказка есть, где девушка полюбила ужа и вышла за него замуж, а когда его убили, она превратилась в елку, а их дети – в разные деревья. - Почему ты никогда не рассказывала мне ваши сказки? - Я один раз попыталась, так ты потом ревел полночи, я и перестала. - Ну, до ночи еще далеко, так что можешь рассказать. Аудра изумленно поглядела на Братомита. Никогда она не слышала от своего вредненького белокурого паныча таких странных просьб. Он смотрел на нее молящими щенячьими глазами, и она грустно заулыбалась, подкладывая ему в тарелку ложку салата. - Одним погожим днем пошли три сестры купаться… - стала она рассказывать. *** - …И пока плескались они в чистом пруду, украл Уж у самой младшей одежду, - со сцены звонким голосом читала заученные слова маленькая повествовательница в красивом пышном платьишке. Она ушла, и на ее место вышел маленький Уосис в короне и плаще, подаренными Ажуоласом. Ломая пальцы от волнения и переступая с ноги на ногу, он робко, боясь ошибиться, начал свой текст: - Красавица, пообещай, что выйдешь за меня замуж, тогда отдам твою одежду. За кулисами Ажуолас делал ему знаки успокоиться, потому что все шло отлично. Немолодая пианистка наигрывала неторопливую грустную мелодию. В зале сидели напряженные воспитатели и скучающие мамочки, которые щелкали фотоаппаратами и время от времени посматривали на часы. Все до одной знали, что им сейчас покажут, и единственным их интересом было посмотреть выступление своего любимого чада и запечатлеть его двадцать раз с разных ракурсов. Вот Уж забирает свою возлюбленную из деревни и увозит в свое королевство. Вот она скучает по дому и просит мужа отпустить ее повидаться с родными, а он дает ей разные задания. И вот она берет детей и идет с ними в деревню. Вот ее братья собираются разделаться с ее гадким мужем и выпытывают у детей его имя. Старая сказка, ничего нового. - …Отважно выстояли сыновья, не выдали имя отца. И поймали братья младшую дочь, самую слабую и изнеженную. - Скажи немедленно имя отца, а то в кровь тебя прутами изобьем! Кудрявая девчушка, на долю которой выпало сыграть роль трусишки Осинки, по-настоящему задрожала и залилась слезами: среди маленьких актеров она больше всех боялась сцены, да, к тому же, подошел очень ответственный момент говорить заученный текст. А двое ее одноклассников очень хорошо играли роль злобных, беспощадных дядьев. Как щелкнули по импровизированному пню скакалкой, так девочка с перепугу и выдала по слогам: - Гжегош Бжентшыштшыкевич. Учителя и воспитатели так сильно вылупили глаза, что с них чуть не попадали очки. Скучающие мамочки навострили ушки, подумав, что это была массовая галлюцинация. Даже шокированная пианистка уронила пальцы на клавиши и перестала играть. - Как-как? – переспросили дядья-мучители сурово. И девочка повторила так вкрадчиво и убедительно, что актер, сыгравший находчивого поляка из фильма «Как я развязал вторую мировую войну», мог бы ею гордиться. - Бжентшыштшыкевич. Гжегош. Дядья переглянулись и согласно закивали. - Какое змеиное имя! Ну, мы его найдем, вот ему не поздоровится! Через пару минут Эгле и ее дети снова появились на сцене, и маленькая актриса с чувством затянула свой печальный зов: - Море, море, если жив мой муж, обратись пеной белою! Море, море, если мертв мой муж, обратись пеной красною! Остальные актеры, не задействованные в этом эпизоде, забросали ее из-за кулис белыми бумажными нарезками, и Уж с радостным воплем «опа!» выпрыгнул на сцену. - Есть! – подскочил за шторами счастливый Ажуолас и от безудержной радости натянул себе на голову футболку. Не было никаких длинных заключительных речей, высоких моралей и грустных жизненных философий. - Теперь из дому – ни ногой! – изрек Уж поучительно, и маленькие артисты вышли кланяться под бурные рукоплескания: все до единого были рады тому, что справедливость, наконец, восторжествовала и любимый персонаж хотя бы в одной интерпретации остался живым и невредимым. Особенно счастлив был маленький Уосис. Вместе с остальными детьми он облепил Ажуоласа и благодарно обнял непутевого сценариста за пояс. - Плащ и корону не выбрасывай. Когда вырастешь, передай их другому Ужу, - наказал ему горе-воспитатель. – Начнем с тобой династию Ужей! - Драздаускас! – крикнула директор школы, которая тоже присутствовала на рождественском утреннике у малышей. – Ты удивительный человек! Ты даже когда наказан, умудряешься напакостить! Ажуолас покраснел и засмеялся. Так как мероприятие под названием утренник началось ранним вечером, Ажуолас освободился тогда, когда Вильнюс поглотили сумерки. Он был счастлив и радовался самым обычным мелочам, привычно сопровождающим его по дороге домой: неброским фонарикам на витринах, небогатым фейерверкам и хлопушкам местных любителей Рождества, копошащимся в грязном жидком снеге детям, сипящим у ларька пьянчугам, - он любил всех на свете. Если бы Братомит знал, как весело только что закончилась грустная литовская сказка об Эгле и ее несчастном муже, он бы тоже сейчас пребывал в приподнятом настроении. А так он понуро сидел в просторной столовой богатого родительского дома, у огромного экрана плазменного телевизора, и в меланхолической задумчивости смотрел познавательную передачу о самом старом дереве в Польше. - Я не хотела рассказывать, ты сам попросил, - сказала ему Аудра, обеспокоенная его упадническим настроением. - Мне твоя сказка побоку, я передачу смотрю, - буркнул Братомит, вслушиваясь в слова диктора: «Бартеком старый дуб назвали пчеловоды, общество которых располагалось неподалеку в двадцатые годы прошлого столетия». – Смотри, самый старый дуб в Польше – мой тезка. Литовская сказка, и в самом деле, никак не задела невпечатлительного паныча. Она только сильнее разбередила его воспоминания о ссоре с Ажуоласом, которого он так бессовестно обидел. К незнакомому литовцу из Интернета Братомит вряд ли испытывал какую-нибудь привязанность, однако видел, что это неплохой парень, и по сравнению с его добротой и крестьянской простотой гнусные оскорбления из уст благородного шляхтича казались в высшей степени несправедливыми. Братомиту было тяжело на душе, и он хотел извиниться, но жуткий стыд и привычка никогда не признавать себя виноватым мешали написать заветное слово и отправить его смс-кой. «Мы с тобой, оказывается, тезки. Ты знал?» - написал он вместо этого. Ажуолас получил сообщение, еще не дойдя до своего двора. Прочитал, широко улыбнулся большим ртом и стремглав помчался домой. «Выходи в хоккей гонять!» - написал Пулемет, а Братомит отменил свою смс и забросил телефон в угол дивана. - Ага, я ему такого наговорил! Он даже читать не станет… *** Поляк страдал и крутился в постели всю ночь, а наутро выломал дверную ручку в свою спальню и закрылся на щеколду, чтобы родители не смогли забрать его в школу. До каникул оставалось два дня, но своевольный пан решил начать рождественский отдых пораньше. - Вылезай, холера! – визжала доведенная до бешенства мать, долбясь в дверь и портя новый маникюр. – Казимир, сделай что-нибудь с этим оболтусом! - Агнешечка моя, может, не надо? – ворковал старенький добрый папа. – Ты же помнишь, чем это в последний раз закончилось. К счастью, в последние дни съемки рождественских передач шли чуть ли не круглосуточно, поэтому родители довольно скоро оставили свое белокурое горюшко в покое и засобирались на работу. Братомит только успел послать им воздушный поцелуй в окно и узреть грозящий кулак матери, элегантно усаживающейся в «Фольксваген» папы. Тогда прогульщик со спокойной душой спустился на кухню и затребовал от Аудры какао. - Ремня тебе надо, а не какао! – рыкнула та, но все же захлопотала над подачей завтрака. Пока няня занималась своими прямыми обязанностями, Братомит перекочевал в столовую и оценил фронт работы, которой собирался посвятить сегодняшний день: на носу Рождество, а гирляндами обвешан еще не весь дом! В кресле дремала голая кошка Марыська. Услышав приход любимого хозяина, она гибко потянулась, чтобы поприветствовать его во всей красе. Братомит подобрал с дивана телефон и завалился с ней рядом. Обняв мурчащую любимицу и поцеловав ее между ушками, он отыскал номер Ажуоласа и решительно застрочил сообщение. Пусть оно останется без ответа, однако никакой уважающий себя поляк не позволит своим угрызениям совести по поводу ущемленного литовского достоинства испортить Рождество! «Прости, я был не прав», - настрочил Братомит и тут же стер, посчитав написанное банальным и глупым. «Мне очень жаль, я не должен был этого говорить», - и снова стер, потому что оно звучало неискренне. «Я совершил ошибку, назвав вас…». - Вообще бред! «Я очень виноват…» - нет, не годится. «Извини меня за то, что я…» - и в этот момент Братомиту самому пришло сообщение. Видя, что извинения выходят как-то не ахти, он решил отложить их на потом, а пока поинтересоваться очередной рождественской распродажей чего-то где-то. Открыв сообщение и увидев отправителя, Братомит чуть не лишился чувств – смс-ка была от Ажуоласа: «Вернись, я все прощу! Когда была заключена Кревская Уния?». В отличие от прогульщика Братомита, Ажуолас ходил в школу, как миленький, а перед рождественскими каникулами, как это обычно бывает, им закатили контрольные по всем предметам. Проблема была не только в том, что в преддверии праздников никто не хотел учиться. Вчера добрая половина класса весь вечер гоняла шайбу во дворе, поэтому была в синяках, ссадинах и абсолютном неведении о былых подвигах Великого Княжества Литовского. Строгий учитель, оценив размеры катастрофы, просто рвал на себе волосы от злости. - Паразиты! Неучи! Я вас всех на второй год оставлю! – орал он на бедолаг, нервно грызущих ручки. – Вопросы легче легкого, а вы даже к ним подготовиться не смогли! - Мы готовились! – решил отшутиться Пулемет, чтобы хоть как-то разрядить обстановку. – Мы на льду вчера битву при Грюнвальде отыгрывали! Господин историк резко оборотился на веселого ученика, словно зомби, почуявшее свежее мясо. - Чарков, а скажи хотя бы, в какое время года была битва при Грюнвальде . Максим немедленно распрощался со своими миротворческими приступами, бросил дурить и уткнулся в листок с контрольной. - Хорош нынче народ пошел! – продолжал ругаться господин историк, расхаживая по рядам и наблюдая за мучениями своих подопечных. – Историю не знаем! Книги не читаем! На форумах только умеем сидеть да смски строчить! Правильно, Драздаускас? Ну-ка убери телефон! Ажуолас сделал вид, что послушно убирает мобильник в сумку, но едва стоило удовлетворенному учителю оставить его в покое, как он снова юркнул рукой под парту и, замерев сердцем, отправил Братомиту заветное сообщение. Ажуолас почти не надеялся на ответ, потому что был уверен в том, что их с поляком отношения испорчены окончательно и бесповоротно. Однако сложившаяся ситуация была настолько аховой, что он бы с легкостью согласился хоть на средневековые пытки, лишь бы не завалить срез по истории в очередной раз. Братомит ответил почти сразу, и открыть его сообщение Ажуолас осмеливался гораздо дольше, нежели когда отправлял свое. «Он меня, наверное, послал или опять надо мной смеется», - размышлял литовец и дрожащим пальцем все же щелкнул кнопку «Читать». «В 1385. Привет. Как ты?» И улыбка. Прочитав смску Братомита, Ажуолас сам тепло улыбнулся и немного успокоился, почувствовав, что их короткая виртуальная дружба не такая уж безвозвратная. Внеся ответ в листок, он решил на время позабыть о той некрасивой ссоре и стал переписывать в смс-ки все вопросы теста. Но баланс на его счете приказал долго жить, поэтому находчивый паренек призвал к оперативным действиям соседние парты, обитатели которых уже предвкушали грандиозный разнос от директора и генеральную предпраздничную головомойку от родителей. Ради всеобщего блага были задействованы телефоны Андрюса, Пыр-ныр-мыра, Пулемета, Мантаса, Йонаса, Эгле, еще одного Йонаса, Вики и многих других. - Аудруля! – бросился переполошившийся Братомит к своей няне, когда его телефон подвергся нещадной бомбардировке литовскими смс-ками с незнакомых номеров. Как в режиме военного положения, по классу тихим сапом перемещались короткие зашифрованные записки. В тайне от смертоносного врага в лице учителя истории тут и там мелькали условные знаки и немые жесты. Этот дружный класс еще никогда не был таким напряженным и сосредоточенным, и результат сплоченности этих литовских детей вопреки ожиданиям господина историка оказался поразительным. - Ты посмотри, как хорошо написали! Даже Чарков и Аугустинавичюс! Они сроду на среднюю-то оценку натянуть не могли! – искренне радовался господин Папинигис в учительской, гордо потрясая тестами перед коллегами. - А это что? У Драздаускаса 8 баллов?! – изумилась другая учительница истории, схватив работу Ажуоласа, оказавшуюся на верху стопки. - О-о-о, да, это вообще что-то из области фантастики! - Это чудеса рождественские! Он ко мне на факультатив ходил. Он не только историю не знает, так у него исторического чутья совершенно нет! Знаете, что он сказал, когда мы проходили древних литовцев, которые германских захватчиков повыгоняли, а потом по их же протоптанным дорожкам на них пошли? «Вот наглые!» - он сказал! А когда я сказала, что монголы китайцев победили, он сказал: «Как?! Их же Мулан спасла!» Господин историк еще раз подивился нелепости своего трудного ученика и с мудрым видом заключил: - Надо почаще на них орать. Страх пробуждает в людях удивительные способности. Не в силах нарадоваться первой в жизни удачной контрольной по истории, Ажуолас посчитал своим долгом выйти в «аську» и поблагодарить Братомита. «Спасибо, все получили высокий балл», - написал он дрожащими пальцами. От волнения у него опустело в груди, и сердце билось больно, словно о стенки полой металлической канистры. Стыд за ссору, гнетущая робость перед выяснением отношений, неприятное осознание необходимости неискренних извинений – все это витиевато переплеталось с надеждой снова помириться и со страхом потерять такого интересного друга навсегда. «Пожалуйста. Обращайтесь», - написал Братомит просто и поставил улыбающийся смайлик. Ажуолас завис, чувствуя себя очень неловко. По идее, стандартный сценарий трогательного примирения требовал слезных извинений и объяснений в очень осторожных выражениях, что друг тоже был неправ и впредь больше не должен так поступать. Но Ажуолас не мог набраться смелости продолжить путь по этой дорожке, проторенной любителями мелодрам, и решил поговорить о чем-нибудь отвлеченном. «Откуда ты так хорошо знаешь нашу историю?» - спросил он поляка. «А я, кроме истории, ничего больше не знаю». «В смысле?» «В смысле, что люблю историю. У меня хорошие оценки только по истории и математике. Союз с Литвой я в школе проходил. Ну, и почитал кое-чего, пока в ссылке во Вроцлаве был. Ты-то чем эту неделю занимался?» Ажуолас широко улыбнулся и, позабыв о былом волнении и намерении устроить разбор полетов, принялся строчить обо всем, что с ним приключилось за этот короткий период. Они помирились тихо, без громких слов, без извинений, без выяснений, кто прав, а кто виноват. Ажуолас молча простил Братомита за его высокомерный характер, а Братомит больше ни разу в жизни не позволил себе высказаться оскорбительно в адрес Литвы, литовского народа и всего, что с ним связано. …Через час переписки они решили попрощаться. «Мама зовет рыбный салат делать, - писал Ажуолас. – Я терпеть не могу кости, так что мама заставляет меня чистить рыбу самому». «Давай. Я тоже обещал Аудре с салатами помочь. Не теряйся больше». «Не буду. А ты хорошо помогай, я потом у Аудры спрошу». «Давай. Я тебе наш домашний номер дам. Или на мой позвонишь, я ей передам». «Так и сделаю». «Да не позвонишь ты». «С чего ты взял?» Ажуоласа снова пронял озноб волнения. Ему не нравилось, в какую сторону клонит его виртуальный друг. Он не собирался разговаривать с ним по-настоящему. По крайней мере, в ближайшее время. Если поляк издевался над ним по простой переписке, то, услышав по телефону, засмеял бы окончательно. «Хотел бы, давно б позвонил», - ехидно подзуживал тем временем Братомит, словно шкурой чувствуя, что нагнал на литовца панику. «Надо будет, позвоню!» «Звони, я жду». «Прямо сейчас?» «Ну нет, через два года! Звони уже, а то мы салаты до утра делать будем!» «Попозже, может?» «Не хочешь – не надо. Я пошел, а то Аудра меня вместо капусты порубит». «Стой, я позвоню!» Засмеявшись, Братомит взял мобильник и, злорадно улыбаясь, стал ждать. Ажуолас, напротив, даже не решался дотронуться до своего. Он сжался клубком в компьютерном кресле и дикими глазами смотрел на покоящийся на столе телефон. - Блин… - пикнул он, до боли кусая палец. – Я боюсь. Не дождавшись звонка, Братомит фыркнул и с усмешкой закатил глаза. - Что и требовалось доказать. И позвонил Ажуоласу сам. Вздрогнув от неожиданности, литовец чуть не опрокинул стул вместе с собой. Ухватился за стол и продолжил сверлить перепуганными глазами дьявольский телефон, требовательно орущий и выкручивающий вибрационные кренделя на учебнике физики. - Блин! – скулил Ажуолас, отчаянно кусая руки и все никак не набираясь смелости. - Он не возьмет, - усмехнулся Братомит и собрался отменить вызов, как затаивший дыхание Ажуолас на последней секунде взял трубку и ответил по-литовски: - Ал-лё. Теперь Братомит, внезапно переполошившись, рефлекторно запустил телефон в угол, от себя подальше, словно это был раскаленный уголь, а не очередной продукт научно-технического прогресса. - Вот и поговорили… - сказал он себе, взбудоражено дыша, дико глядя на рассыпавшийся по ковру мобильник и в очередной раз осознавая, что стал реагировать на этого литовца как-то неадекватно.