По ту сторону монитора

На самом деле, Братомиту действительно захотелось услышать голос своего виртуального друга из Литвы, и он мучил его провокациями с конкретной целью, а не просто смеха ради. Он был рад, что они помирились, и даже уличил себя в том, что немного соскучился, но это несвойственное ему чувство прошло само собой уже на следующий день. Ажуолас был просто прикольным парнем, а Братомит – пусть и характерным, но добрым в душе человеком, у него не было причин относиться к литовцу плохо. Поляк даже жалел Ажуоласа за наивность и лишний раз старался его не обижать, хотя никаких излишне теплых дружеских чувств к нему не испытывал. Литовец ему нравился только тогда, когда Братомиту было нечем заняться и он шел в Интернет коротать время. Особенно сильно поляк любил Ажуоласа, когда тот писал за него сочинения по русскому и английскому. Однажды он зашел в чат, поставил злобный статус и, пропустив всякие приветствия, стал ругаться, на чем свет стоит. «Что я тебе успел сделать?» - немедленно отреагировал Ажуолас, еще не зная, смеяться ему или обижаться. «Сочинение по русскому задали. Расписать своему другу из Москвы достопримечательности своего города, - ответил Братомит. – Нет, меня убивает эта совдеповская программа! 21 век, а ты пиши письма о достопримечательностях своего города! Тебе вот я когда-нибудь что-нибудь подобное писал?» «Нет. А я тебя просил, между прочим!» «Слава Богу, у нас в школе хоть на компе сочинения писать разрешают! А то представь, - от руки, в конвертик и открыточку подписать! Ненавижу этот русский!» «Да чего ты разошелся? Напиши это сочинение и успокойся!» «Да лень мне его писать, не хочу!» «Так бы сразу и сказал, а то придумывает, еще и возмущается! Я бы вот с удовольствием кому-нибудь письмо написал о своем городе. И открытку бы с башней Гедиминаса выслал, она у нас классная». «Вот и хорошо! Как раз за меня и напишешь!» И воодушевленный Ажуолас тут же принялся писать это сочинение за Братомита. Когда бессовестный поляк получил готовый текст, он даже не удосужился его прочитать, а просто подписал сверху свое имя и вывел сие творение на бумагу. Однако усердный молоденький практикант Ян Годлевский был в разы добросовестнее и не мог не поинтересоваться, когда проверял сочинения: - Вьенкевич, что значит «У нас в Вильнюсе очень много мест, на которые стоит посмотреть. Больше всего мне нравится башня Гедиминаса»? Ошарашенный Братомит мысленно проклял себя за то, что не прочел лирических строк этого недоделанного литовского поэта, поднялся со своего места и находчиво выкрутился: - Это цитата! - А ты цитаты оформлять не умеешь? Где кавычки? Где автор? - Ну, забыл, наверное. Я волновался очень, когда писал. Я так сильно люблю свой город, что не могу писать о нем без трепета! - Да? А я и не знал, что ты у нас из Вильнюса. Смотри, у тебя тут и капище Пяркунаса, и Тракайский замок, и Ворота Аушрос какие-то… Дома злой, как собака, Братомит в кой-то веки написал Ажуоласу первый. «Ты что, колтун литовский, мне насочинял? – начал он ломать клавиатуру, даже не поздоровавшись. – Какой к черту Вильнюс, какая башня, какие ворота?!» «Это мой город, между прочим!» - ответил Ажуолас обиженно. «На кой мне в моем сочинении твой город? Ты должен был написать про Варшаву!» «Но я ничего не знаю про Варшаву!» «Этот гад мне из-за тебя двойку поставил, меня как-то не волнует, что ты знаешь, а чего не знаешь!» «Блин, ну извини, сказал бы сразу!» «Вот теперь по английскому мне сочинение будешь писать! И давай без своих башен и ворот! Еще раз меня подставишь – я тебя удалю!» - Нормально… - усмехнулся обалдевший Ажуолас, когда Братомит беспардонно отключился, и к вечеру написал ему сочинение по английскому на тему «Здоровый образ жизни и правильное питание». В этот раз поляк, наученный горьким опытом, пробежал сочинение глазами. В английском он был еще слабее, чем в русском, и пару лет назад на уроке английского языка с ним произошла такая история, за которую он по сей день краснел до корней волос и кончиков ушей. У них была контрольная, ему не хватило листка, он попросил у учительницы новый – вполне обычная ситуация. Но та на свою голову сказала, что будет игнорировать любые просьбы, сказанные не на английском языке, и Братомиту пришлось потрудиться, чтобы получить заветный листок. Он позвал на помощь Влодека. - Give me sheet of paper или piece of paper, - подсказал тот. – Главное, не перепутай sheet с shit. - Погоди. Так sheet или shit? - Блин, скажи piece of paper и не парься! Братомит еще раз отрепетировал про себя речь, собрался с духом перед столь ответственным моментом, поднял руку, переволновался, все перепутал и громко выдал: - Give me piece of shit, please! Именно в тот день он понял раз и навсегда, что у него нет способностей к иностранным языкам… Поэтому теперь удовольствовался тем, что его сочинение, написанное непосильным трудом Ажуоласа, не содержит никаких слов, хотя бы отдаленно напоминающих «Вильнюс», «Тракай» и «Гедиминас». Однако англичанка все равно нашла, к чему придраться, подняла Братомита с места и спросила, что значит «Я знаю, что алкоголь не входит в понятие здорового образа жизни, но наши литовские настойки так хороши, что не сравнятся ни с каким шотландским виски и ирландским элем, поэтому я всегда напиваюсь у папы в ресторане, пока он не видит»… Класс ржал, как сто индейцев, весь оставшийся урок. - Это цитата! – орал взбешенный Братомит. - А где кавычки? Где автор? - Я забыл поставить! Я волновался! Вопреки своим угрозам, он не стал удалять Ажуоласа из списка контактов и даже не стал с ним ругаться. В конце концов, юный шляхтич был не дурак и прекрасно понимал, что сам виноват. Этим же вечером они с литовцем ухохатывались над тем, что тот написал. А ближе к лету Братомит готовился перейти в следующий класс. Он уже сдал экзамены, и теперь ему оставалось написать сочинение на польском и красиво продекламировать его перед школьной комиссией. «Хочешь, я за тебя напишу?» - пошутил Ажуолас. «Хочу», - пошутил в ответ Братомит. И оба тогда рассмеялись, находясь по разные стороны монитора… А в день сдачи сочинений ясновельможный пан Вьенкевич, торжественный и красивый в строгом экзаменационном костюме, с важной шляхетской физиономией зачитывал перед комиссией свои талмуды: - «Выбор профессии – очень ответственное решение любого молодого человека. Важно понимать, что та профессия, которой ты хочешь посвятить свою жизнь, будет хлебом для тебя и твоей семьи. К этому серьезному выбору нужно подойти с максимальной сосредоточенностью. Что касается меня, то я должен признаться, что никем не хочу работать: у нас в Литве все равно жуткая безработица»… Гм… Я так волновался, когда это писал… Во всех остальных случаях Братомит не нуждался в своем литовском друге, и тогда славный Ажуолас превращался в сущее наказание. После того, как поляк все же перезвонил ему и они сумели перекинуться парочкой неловких слов, Братомит порывался сменить номер телефона не раз и не два. Литовский народ очень загадочен. Он неприступен, как крепость, холоден, как нос у собаки, но в то же время ни одна другая нация не умеет с таким же мастерством проверить на прочность нервы окружающих. Ажуолас был не просто литовцем. Он был очень говорливым литовцем. Когда Братомит бойкотировал чат, Ажуолас донимал его смс-ками: «Где ты?», «Ты в школе?», «Что делаешь?», «Когда освободишься?», «Когда в чат выйдешь?». Чтобы не быть грубым, поляк отвечал ему через раз неопределенными фразами: «Я сейчас с одноклассниками», «Выйду, когда сделаю уроки», на что через сорок секунд получал новую порцию детских вопросов: «С какими одноклассниками?», «А что тебе задали?» и так далее, и тому подобное. Когда Братомит окончательно выходил из себя и переставал реагировать на сообщения, Ажуолас вплотную брался за телефон. Поляк стойко его игнорировал. Ажуолас звонил снова и снова, и на четвертый или пятый раз взбешенный Братомит орал ему в трубку: - Дай поесть мне! - Почему ты не предупредил, что ушел есть? - Предупрежу в следующий раз, пока! Но Братомит никогда не успевал отключиться. Говорить по-польски Ажуолас научился так же быстро, как и писать, поэтому уже с третьего телефонного звонка он стал трещать чертовски быстро и с ужасающим акцентом. - Почему ты не поешь в своей комнате? – продолжал литовец разговор, который поляк так жаждал прервать. - Потому что моя комната находится на втором этаже. Если я понесу туда тарелку, я уроню ее на лестнице и буду чувствовать себя неудачником. Ладно, давай уже, у меня еда стынет! - А что ты ешь? - Фляки . - А что это? - Кишки. - Чьи? - Твои, е-мое! Дай мне поесть! Конечно, по сравнению с тем, что Ажуолас вытворил после своего шестнадцатилетия, этот разговор о кишках был просто милой дружеской беседой. Через пару недель после своего шестнадцатого Дня Рождения Ажуолас впервые пришел домой в три часа ночи совершенно пьяным. Почему только в 16 лет? Почему так поздно, когда нынче так модно это делать на год-два раньше? А потому что русский сосед Петр Николаевич настолько щедро баловал своего ненаглядного Ужика водкой, что Ажуоласу просто неинтересно было торчать с одноклассниками за безобразными гаражами и трястись, как бы взрослые их не застукали и не подвесили за ноги за несчастную банку пива. Господин Драздаускас и госпожа Драздаускене прекрасно знали о «гостинцах» Петра Николаевича. Иногда они с ним ругались, а иногда верили в его да-ничего-от-одной-стопочки-не-будет. В общем, за попойки с русским соседом Ажуоласу не попадало. А вот стоило ему напиться с друзьями, как всякому нормальному ребенку, родители чуть пеной не захлебнулись от злости! Сначала Ажуолас не мог попасть ключом в замок, потом аккуратно прикрыл за собой дверь, сел мимо пуфика, интеллигентно выругался и знал точно, что сделал это настолько тихо, что его не услышала ни одна живая душа. Однако разбуженные грохотом и отборными матами родители сразу поняли, в чем дело. Пока в матери не проснулся зверь, господин Драздаускас бросился прятать сына в его комнату. Он включил в прихожей свет и увидел грязного, мокрого Ажуоласа, сидящего на пороге и пытающегося развязать шнурки. Парня неумолимо валило набок. Отец не ожидал увидеть его в настолько ужасном состоянии, поэтому растерялся и задал наиглупейший в данной ситуации вопрос: - Ты что, пьяный? Ажуолас вытаращил на него глаза и ударил кулаком в грудь: - Я? Нет! - И откуда ты такой красивый? В Вильне купался? - Нет, в фонтане. Мы хотели над Пулеметом пошутить, взяли его за ноги и хотели курнуть. А он сам нас курнул! - Ясно. Пошли спать. Поднимайся. Легко сказать! Ажуолас разуться-то не мог, куда ему подняться?! В конце концов, он бросил это гиблое дело, ударился лбом в косяк и заплакал. - Пап, я тебе наврал, я в зюзю. - Да я вижу. А зачем ты пил? - Я не знаю! Я себя ненавижу! Отец взял сына под белы рученьки, бережно поднял и отвел в комнату. А Ажуолас все плакал. - Пап, я тебя расстроил? - Нет. Давай завтра поговорим. - А мама где? - Спит. Позвать? - Нет, она-то точно расстроится. Еле сдерживаясь от смеха и умиления, господин Драздаускас стянул с Ажуоласа злодейские кеды, которые довели его ребенка до слез, укрыл одеялом и ушел. Этот невинный пьяный ангелочек ревел в подушку без всякой на то причины. Потом додумался вытянуть из мокрого кармана телефон и позвонить Братомиту. Тот упорно не хотел отвечать, а Ажуолас настойчиво хотел заставить его это сделать. - Почему ты мне всегда так долго отвечаешь? Чем ты там занимаешься? – зарыдал он, как только разбуженный поляк взял трубку. - Блин, танцую! Что мне еще делать в три часа ночи?! Ты чего ревешь? И ровно в тот момент, когда Ажуолас расплакался во весь голос, из спальни рявкнула разгневанная госпожа Драздаускене: - АЖУОЛАС!!! Мгновенно заглохнув, Ажуолас выбросил телефон в неизвестном направлении и с угодливым скулежом «я сплю, я сплю, я сплю» спрятался под одеяло. Братомит, моментально проснувшийся от только что услышанного дикого вопля, который, наверное, перебудил весь Вильнюс, все не отрывал телефон от уха и с оборвавшимся сердцем слушал талдычащего на разных языках оператора: «Связь оборвалась». - Милый Боже, что там у него произошло?.. Ровно три часа он пытался пробить потухший от удара и угодивший в спортивную сумку телефон Ажуоласа. Несколько раз порывался разбудить Аудру и попросить ее позвонить в вильнюсскую полицию. Наконец, ближе к рассвету Братомит заснул тяжелым сном. Со своей литовской жертвой таинственного преступления ему удалось связаться только на следующий день. Сам Ажуолас преспокойно проспал до обеда, а вечером, когда родители предложили поговорить о вчерашнем, мастерски сделал вид, что ничего не помнит. Так легко отделавшись от фееричного возвращения со своей первой нетрезвой прогулки, Ажуолас подумал, что и впредь будет безнаказанно пользоваться привилегиями баловня судьбы. Однако во второй раз, когда малолетнего алкоголика привел уже известный нам господин полицейский Станявичюс, дверь неожиданно открыла сама госпожа Драздаускене. Тогда Ажуолас, так надеявшийся снова увидеть доброго и всепрощающего отца, юркнул за спину стража порядка и запищал, как перепуганная кошка: - Защищайте меня, это Ваша работа! А Братомит, в свою очередь, зря рассчитывал, что тот дурацкий случай был первым и последним… Как-то благородное семейство в полном составе отправилось на годовщину к родителям мамы, которые жили в деревеньке под Каунасом. Приехала тетя с сыном, двоюродный дядя с семьей, еще какая-то вода на киселе, было весело, сидели до четырех утра, пили, шутили, вспоминали веселые истории. Ажуолас поспорил с двоюродным братом Мантасом, заручился поддержкой прочих родственников мужеского пола и перепил ядреной литовской настойки. А потом дешевенького жиденького вина. А потом пива. А потом его рвало, кружилась голова, одолевала зеленая тоска и пьяное одиночество. Как в тумане, Ажуолас добрел до подвала и скрылся там от безликой массы своих глупых родственников. Позвонил Братомиту, но тот снова не спешил с ответом, и на этот раз у него была веская на то причина – он впервые отправился в ночной клуб. - Черт возьми, опять этот литовец! Чего ему от меня надо? – стараясь перекричать музыку, сказал поляк и взглядом указал на свой модненький телефон, элегантно ползущий по столу и красочно мигающий всеми цветами радуги. - Иди в курилку, там тише! - посоветовал Влодек, крича однокласснику прямо в ухо. - Да ну его в топку, я его уже боюсь! Не буду отвечать! – ответил Братомит и опустил свой мобильник в бокал с коктейлем. Узрев этот вопиюще смелый поступок, его друзья сумели-таки перекричать громкую музыку, горланя сразу и от ужаса, и от возмущения, и от восхищения. Но так как у ясновельможного пана Вьенкевича отроду не водилось дешевых некачественных вещей, его суперсовременный и сверхнавороченный мобильник продолжил светиться и вибрировать, даже будучи утопленным в ядреной смеси сока, газировки и алкоголя, превратив громогласное восхищение его обладателем в еще более громкое осмеяние. Решив, что это ничто иное, как знак Всевышнего, Братомит под всеобщий хохот двумя пальцами вытянул телефон из коктейля и опозорено ретировался в курилку. - Свидригайла тебя за ногу! – зарычал он в мокрую липкую трубку, когда соизволил принять вызов. – Что тебе не спится-то по ночам? Не потерявший терпения в своем хмельном угаре Ажуолас тихо всхлипнул: - Забери меня отсюда, я хочу домой… - Боже правый, где ты, что с тобой?! – замер Братомит – хмель из головы выветрился сей же час. - Я не знаю. Тут темно и воняет гнилой картошкой. Подполье какое-то. Компьютера нет, Интернета нет, (пощелкал сломанным выключателем) электричества нет, голова болит, все болит, а наверху эти уроды… - Какие уроды?! Во что ты опять вляпался?! Ты помнишь, куда тебя отвезли? В полицию, придурок, звони, а не мне! Быстро звони!!! Вдруг сквозь плач послышался скрип открывшейся деревянной двери и лязг металлического замка. Незнакомый мужской голос позвал: «Ажуолас…», и связь снова прервалась. Побледневший Братомит добрел на трясущихся ногах до пустующего диванчика и обессиленно в него рухнул… Вот это уж поистине незабываемый первый поход в ночной клуб! - Ты чего сюда заперся? – спросил Мантас, выглядывая двоюродного брата в темноте и держа для него наготове теплую дедову кофту. – Пошли в дом. - Ты не видишь, что я разговариваю? – пьяно рявкнул на него Ажуолас. - А с кем ты разговариваешь? - Он из Польши, ты его не знаешь! Мантас угрюмо нахмурился и пошел силком доставать брата из подвала, чтобы увести его в дом и уложить спать. Мантас был сыном тети Руты, сестры госпожи Драздаускене, и, как читается в известной математической комбинации, был старше Аники, но младше Ажуоласа. Жил он в Каунасе вместе с мамой: родители развелись, когда Мантасу было 6 лет. Тетя Рута готовилась получить ученую степень и работала в университете преподавателем. Ее заработка едва хватало на содержание трехкомнатной квартиры и воспитание сына, которому она пророчила пойти по ее стопам и стать доктором исторических наук. Мантас, единственная ее радость, надежда и опора, был не по годам строг и серьезен и мать любил тепло и преданно. Чтобы ее не огорчать, он беспрекословно согласился поступать после школы на историка, и только Ажуолас знал, что его брат в глубине души мечтает стать полицейским. Несмотря на свою суровость, Мантас сильно любил Ажуоласа и с детства бегал за ним хвостиком. Неудивительно, что он очень расстроился, когда в этот раз, приехав в деревню, брат стал уделять внимание не ему, а своему телефону, без конца строча в нем смс-ки и каждые полчаса кому-то названивая. - Проверь меня, у нас завтра итоговая контрольная, - не выдержал Мантас в Каунасе, когда родители Ажуоласа завезли их с мамой домой, прежде чем самим отправиться в Вильнюс. Чтобы отвлечь брата от телефона, он протянул ему учебник истории. Ажуолас нехотя взял книгу и, в отвращении скривившись, взглянул на обложку. - Какой параграф? – отозвался он лениво. - Весь учебник. - Весь? Ты спятил? - Тебе сложно, что ли? Открой любую страницу и спроси. Ажуолас скучающе закатил глаза и даже не стал открывать учебник. Глядя в потолок, он нехотя проворочал языком: - Когда заключили Кревскую Унию? - Ты издеваешься? Спроси что-нибудь нормальное! Ажуолас со злостью отшвырнул книгу в сторону и снова взялся за телефон. - Да толку, ты и так все знаешь! - Тебе бы, между прочим, тоже не мешало историю подтянуть. Как ты экзамены сдавать будешь? - упрекнул Мантас. - У меня для этого Братомит есть. - Кто? - Мой друг из Польши. - Это тот, от которого ты три часа смс-ку ждешь? - Он просто занят! - Вместо того, чтобы пялиться в телефон и ждать, пока твой самый лучший в мире друг соизволит тебе ответить, лучше бы позанимался со мной историей! - Не нужна мне твоя история! Я Братомиту вопрос напишу, он мне ответ пришлет. Он нашу историю не хуже тебя знает. - Откуда тебе знать, если ты мне ни разу написать не попытался?! Мне раз в полгода пишешь, а этому своему другу за один день литов сто, наверное, исписал! - Это не твое дело! Забывшись, братья так громко раскричались, что взрослые с интересом стали подслушивать их из кухни. - Ажуолас, Мантас дело говорит! – выдала, наконец, свои шпионские делишки госпожа Драздаускене. – Оторвись от своего телефона, и прогуляйтесь за печеньем! - Я один схожу! – отозвался Мантас и, не взглянув на валяющегося в его кровати брата, обиженно вышел из комнаты. - Да погоди ты! – уже на улице догнал его переполошившийся Ажуолас. – Чего ты обижаешься? Мантас шел, запихнув руки в карманы и стараясь не только не смотреть на брата, но и делать вид, что не знает этого костлявого сутулого паренька со спичечными ногами, который увязался за ним настырным размашистым шагом. Однако в глазах умиляющихся детской ссорой прохожих он выглядел недостаточно убедительным. Несмотря на то, что внешне братья не очень походили друг на дружку, их духовная связь была настолько крепка, что даже незрячий сумел бы распознать в них родственников. Щупленький кареглазый Ажуолас, без конца трещащий своим веселым языком, и крепко сложенный угрюмый Мантас с волосами цвета вороного крыла и жутковатыми бело-голубыми глазами – они были как великие литовские князья Ольгерд и Кястутис, прославившиеся самой преданной братской дружбой в истории. С детства, волей родителей оказавшись вместе на каникулах или выходных, они не отходили друг от друга ни на шаг. Мантас мужественно заступался за Ажуоласа перед местным деревенским хулиганом, а Ажуолас тщательно оттирал Мантаса от краски, когда тот по неуклюжести своей вляпывался в свежевыкрашенные полы. Вместе они купались в речке и угоняли коров в стадо, вместе гладили дедовых кроликов и драли его недоспевшую редиску, особенно вкусную после споласкивания в уличном баке с иловой водой. Ни один не смел отправить в рот найденную на полянке спелую землянику, не угостив своей сладкой крохотной добычей любимого брата. Друг другу они доверяли свои сокровенные детские тайны и хранили их с недетской преданностью и добросовестностью… До тех пор, пока литовская история не повторила роковой ошибки давних лет и в союз двух братьев вновь не вклинился поляк… - Меня напрягает твое отношение! – без обиняков выдал Мантас, наконец-то сподобившись оглянуться на Ажуоласа. – Нет, объясни мне! Зачем ты просишь помочь с историей какого-то левого чела, когда я тебе всего Гудавичюса наизусть пересказать могу? Ладно бы это был просто левый чел, так это еще и поляк! Ажуолас закатил глаза. - Ты опять за свое? – укорил он брата, серьезно насупившись. – Если ты такими темпами подашься к скинам, твои исторические познания тебя от тюрьмы не отмажут… Мантас презрительно фыркнул и с гордостью задрал крепкий волевой подбородок. Он ничего не сказал. Его страшные бело-голубые глаза говорили сами: «Ну и пусть!». Фанатичная любовь матери Мантаса к родной истории и агрессивное влияние этой любви на психику мальчика сформировали у него чувство того нездорового патриотизма, который не мог вылиться ни во что иное, кроме ненависти к обидчикам. В свои неполные 15 лет Мантас уже без стеснения бил в грудь, что родись он пораньше, он бы непременно примкнул к рядам Лесных Братьев, которыми безумно гордился, словно единственным великим достижением литовской нации, чтобы мстить русским за СССР, полякам – за Речь Посполитую, а немцам – за все оставшееся. А после того, как истрепавшиеся джинсы Мантаса сменились прочными солдатскими брюками, а кроссовки – кожаными берцами, хулиганы из его класса свесили на него травлю одноклассников нелитовского происхождения. Мантас, вроде, отрицал клевету, как умел, но разве просто объяснить, что сразу после школы у тебя тренировка по армейскому рукопашному бою, а берцы куплены на вырост, они хорошего качества и обещают прослужить не меньше трех лет, и вообще, разве прилично покупать новенькую пару обуви каждые полгода, когда у тебя одна мать, которая зарабатывает чуть больше, чем ничего? Если не брать во внимание запальчивые юношеские взгляды на национальный вопрос, в целом, Мантас был мирным парнем, а в невеселом взгляде и грозных глазах этого совсем еще молодого человечка был виноват лишь тяжелый нрав, слишком охочий до порядка и справедливости, и, пожалуй, сверхъестественно преданный семье и Родине. Больше всего на свете Ажуолас боялся, как бы его характерный брат однажды не обозлился по-настоящему и не накликал на себя беду… - Ты его даже не знаешь… - продолжал он свои осторожные упреки. – Он, правда, хороший. Ему нравится наша история, например… Он даже из наших писателей кого-то читал… Мантас остановился и пронзил Ажуоласа ненавидящим взглядом, а потом со злостью выпалил: - А «Вильна наша» он тебе еще не объявил? Брат посмотрел на него растерянно и испуганно, не совсем понимая, о чем Мантас говорит, и, тем более, не зная, что ему на это ответить. - Да, наша! – вместо него откуда-то сверху вдруг откликнулся задорный и бодрый польский говорок. Мантас замер и похолодел, черные зрачки его бело-голубых глаз расширились, словно он схлопотал пулю в затылок от русского агента КГБ. Агрессивно рыкнув и яростным выдохом выпустив из ноздрей накопившийся пар, он стал рыскать взглядом по окнам и балконам в надежде найти этого наглого польского весельчака и взглядом своим предостеречь его о том, что хохмить ему осталось недолго. Но тихо смеющийся Ажуолас, заговорив, помешал этому делу государственной важности. - Не пори горячку! Вильнюс – наша столица, как он может быть их? - Я смотрю, по Первой Мировой у тебя вообще белый лист, - сказал Мантас без тени улыбки. – Ладно, с историей ты не дружишь. Но ответь мне, тебя не настораживает, что в Каунасе, самом литовском городе Литвы, мало того, что поляков, как собак нерезаных, так они еще и ведут себя, как у себя дома? - Ну, они же как бы здесь живут – значит, наверное, у себя дома. У меня вон друг хороший из Новосибирска. У него прадед литовец, его на каторгу туда сослали. Он там остался и сказал, что теперь Сибирь – его дом. Вот так внезапно узнав, что у Ажуоласа есть еще один хороший друг подозрительной национальности, Мантас окончательно обезумел от ревности. - Ты там еще и с сибирской язвой скорешился! Силясь не разозлиться, Ажуолас махнул рукой и сиганул впереди Мантаса в сторону первого попавшегося продуктового магазина – мама все-таки требовала купить печенья. - Для тебя все плохие, - разочарованно пробубнил он брату через плечо. – Почему ты такой злой? Ты ведь даже не знаешь этих людей! - Тебе легко говорить! Ты-то по истории ни в зуб ногой! Ты понятия не имеешь, что они всю жизнь только и делали, что оставляли нас с голой задницей, - что русские, что поляки! - Это давно было! Сейчас-то они что тебе сделали? Лично тебя они вообще не трогают! Вот поэтому я тебе на истории и не пишу, а то ты начнешь всех грязью поливать. - Давай, давай, попомнишь потом мои слова! Твой поляк тебе раз в три часа пишет, а ты ему – каждые пять минут! Пошлет тебя – не беги ко мне плакаться! - Да нужен ты мне больно! - Зато ты мне нужен! И побольше, чем ему и этой сибирской язве, вместе взятым! Вот так странно иногда случается… В пух и прах разругаешься в автобусе с препротивной бабушкой, а на остановке все равно разойдешься с ней полюбовно, а любимый брат, который никогда не скажет тебе обидного слова даже в шутку, вдруг на ровном месте поклянется, что больше никогда не приедет к тебе ни на Рождество, ни на День Рождения, ни на Пасху… Догадываясь, что собака зарыта в новом друге, по национальности своей не соответствующем стандартам Мантаса, Ажуолас всячески старался обелить Братомита в глазах своего жестокосердного брата, даже не подозревая, что тот просто ревнует и справедливо обижается на невнимание Ажуоласа. «Смотри, он мне даже новый голосовой чат кинул и в свою группу добавил, где его друзья сидят! – отвечал Ажуолас на сообщение Мантаса двухчасовой давности. – А настоящий поляк не будет знакомить со своими друзьями кого попало! Значит, меня он тоже считает другом!» Услыхав дзиньканье пришедшего сообщения, Мантас бросил отжиматься и кинулся к компьютеру – уж и не чаял, что влюбленный по уши в своего вечно занятого паныча Ажуолас соблаговолит ответить на его банальное и неказистое «Привет». Мантас на несколько раз перечитал эту очередную бессмысленную попытку заставить изменить его мнение о злосчастном польском разлучнике, звучно стукнулся лбом о столешницу и отчаянно заскулил: - Братик, дорогой, хороший мой, золотце, ну в кого ты такой тупой?.. О, если бы Ажуолас хотя бы догадывался, по какой причине Братомит снизошел поделиться с ним новой модной программой и познакомить со своими друзьями, он бы сразу помирился с братом и больше никогда с ним не спорил! Разозлившись за свой испорченный первый поход в ночной клуб, поляк решил избавиться от взбалмошного литовца, во что бы то ни стало. Сначала он попросту попробовал извести его своими затяжными ответами, однако Ажуолас извел его гораздо быстрее своими бесконечными смс-ками. Чтобы хоть как-то ослабить словесный понос неуемного литовца, Братомит стал использовать заумные, вышедшие из употребления фразы из художественной литературы в надежде, что Ажуолас на время уймется, пока будет их переводить. Но и этот хитроумный план потерпел фиаско, и тогда Братомит обратился за помощью к своим друзьям и одноклассникам, которые, как и он, одни из первых обзавелись ультрамодной компьютерной новинкой – голосовым чатом. - Чуваки, выручайте! Я вам сейчас одного литовского чувачка подгоню, поднатаскайте его по польскому. Чат одобрительно загудел, и в колонках раздался веселый голос Станислава: - Не вопрос! Друг шановного пана Вьенкевича – наш друг. - Да никакой он мне не друг! - возразил Братомит слегка раздраженно. – Заколебал просто. Болтает и болтает, у меня чай уже остыл на сто рядов! - Так хорошо польский знает, что ли? – поинтересовался кто-то из друзей. - Ну да. Лопочет, как холера. Акцент, правда, жуткий. Ладно, он уже зарегался, а я чай пошел пить. Не обижайте только сильно, а то он весь из себя нежный. - Иди пей уже свой чай! - Приятного! - Ну, где наш нежный литовец? - Сейчас мы его быстро польскому обучим! - Вьенкевич же сказал, не обижать! - Ну, это как получится! Иначе какой это польский, если никого обижать нельзя? И чат огласился залпом громкого злорадного смеха. Братомит действительно ушел пить чай, потому не мог слышать, что затеяли его друзья. А Ажуолас разминулся с ним всего на две минуты, поэтому вышел в чат на растерзание сорока острозубым польским подросткам абсолютно беспомощным и беззащитным. Когда в списке контактов замигала новенькая строчка с непонятными литовскими буковками, поляки притихли и затаили дыхание, предвкушая всласть повеселиться. Испугавшись неприятного издевательского безмолвия, Ажуолас сам на пару секунд потерял дар речи, но потом все же подал голос, тихо, неуверенно и неловко: - Привет… В ответ он услышал почти ту же тишину, только кое-где обрываемую сдержанным ехидным хихиканьем. - Ну, ладно, ребят, с вами, между прочим, поздоровались! – прекратил, наконец, это свинство Станислав. – Привет, привет. Как поживаешь? - Замечательно. А пан? – ответствовал Ажуолас дрожащим голосом, на одном дыхании выдавая реплику из самоучителя. - Он реально говорит! – подтянулся хохочущий Влодек. - А чего б ему не говорить? – присоединился кто-то другой. – Литовцы ничем не отличаются от обычных людей, они тоже разговаривают. - Не слушай их! - перекричал одноклассников Станислав. – Как тебя зовут? По ту сторону монитора Ажуолас тряхнул головой и еще раз прокрутил в уме вопрос, чтобы убедиться, правильно ли он его понимает. - Эй, ты уже обиделся? – снова позвал Станислав. - Меня зовут Ажуолас, - поспешно ответил литовец. - Как-как? – понеслось из колонок смеющееся многоголосье. - Ажуолас. - Как-как? Ежи? - Как, еще раз? Ежи?! - Да Ажуолас! – поправил литовец, чувствуя, как от отчаяния сдавило горло. - Прости, у меня со связью что-то. Ежи? - Да пусть будет Ежи, раз ты глухой! – в конце концов, разозлился Ажуолас. Колонки взорвались от безудержного хохота и смачных аплодисментов, а потом из них посыпалось наперебой: - Так тебе, Марек! - Получил? - У него забавный говорок! От криков и воплей на непривычном для слуха языке у Ажуоласа наметилась головная боль и потяжелело в висках, но он посчитал, что достигнутый успех уже перевалил ту грань, когда не жалко отступать назад, поэтому не жалел себя, упорно сосредотачиваясь, прислушиваясь к каждому слову и со скоростью света перебирая в голове все польские слова, которые знал. - Эй, Ежи! Давно польский учишь? - Осенью начал. - А можешь сказать: жук жужжит в Шэбжэжи… в Жэбшэжи… - В Штшэбжэшине! – смеясь, поправляет остряка дружный хор из нескольких голосов. - И Штшэбжэшин от этого слышно? – заканчивает Ажуолас коварную польскую скороговорку, окатив молодых панов горячей волной приятного удивления и восторга. - А Гжегош Бжентшыштшыкевич? – продолжает очередной придирчивый экзаменатор. - Который из Хшонштшыжевошыца Вэнководского повета? – со снисходительной скучающей улыбкой отбривает его Ажуолас – эту школу он уже давно прошел! Поляки одобрительно орут, присвистывают, хохочут и хлопают в ладоши. Им безумно приятно, что кто-то интересуется их языком. И ни у кого в мыслях больше нет издеваться над таким языкастым и остроумным литовцем. А тем временем Братомит, спустившийся-таки в столовую, сидел за барной стойкой и ждал, когда Аудра в третий раз подогреет чайник. - У меня от этого компьютера уже голова болит, – пожаловался он, потирая виски. - Значит, наверное, не надо сидеть за ним целыми днями, - ответила литовская домработница слегка ворчливо. - Ой, я был бы счастлив! Просто у одного твоего земляка круглыми сутками рот не закрывается. Я уже не знаю, что с ним делать! Думал, по-человечески с ним. И намекал, и в лоб говорил, и посылал, и игнорил, а ему хоть бы хны! А если еще обидится, что я ему не ответил, - все, конец котенку! Хоть телефон меняй, да это уже совсем по-свински будет. Аудра молчаливо, с видом, будто не слышит ничьих возмущений, поставила перед Братомитом тарелочку с двумя бутербродами и вазочку с капелькой сгущенки. - Это что за плевок? – надулся обездоленный паныч, посчитав себя обделенным сладостями. - Ты же не хочешь, чтобы у тебя опять аллергия полезла? - сурово отрезала Аудра и вернулась к своим плитам за поспевшим чаем. Неслышно бурча себе под нос, Братомит в нетерпении собрался отправить несчастную ложечку сгущенки в рот, невзирая на правило употреблять сладости только с горячими напитками и только после перекуса. Однако пришедшая от Ажуоласа смс-ка помешала ему согрешить – будь проклята привычка постоянно носить телефон в кармане! «А ты куда подевался?» - писал обеспокоенный литовец, потому что Братомит был настолько уверен в преданных и знающих свое дело друзьях, что даже не удосужился предупредить своего несчастного воздыхателя о предстоящем чаепитии. - Нет, они издеваются! – вскипел он в мгновение ока и набрал номер Станислава. – Стасик, зараза! Вы его уже доконали, что ли?! Почему он мне опять пишет? - Без понятия. Он с нами сидит. Чешет, как в шестом классе притащил в школу красные советские семейники, надел их на голову, а потом на плафон в кабинете истории. - Да чтоб вас всех намочило и не высушило! – ругается Братомит, бесцеремонно бросая трубку. – Нет, я просто в шоке! Видишь, что творит? – снова кричит он Аудре. – Я специально его сорока польским разбойникам скормил, думал, они его умают! И что, думаешь? Он с ними треплется, еще и мне писать успевает! - Вот видишь, какой он верный? – прониклась, наконец, его проблемой бесстрастная литовская няня. – У него их там сорок, а о тебе не забыл. Может быть, ты его единственный друг? - А может быть, ему просто заняться нечем? Ничем не увлекается, учится не особо. Он даже не знает, когда Первая Мировая была. Сидит за компом целыми днями. И мне житья не дает. Связался, блин! В то время, как Братомит сокрушался о своем несуразном знакомстве с «ничем не увлекающимся», «безграмотным» литовцем, его друзья были от него в ударе. - Я тебя добавил, подтверди авторизацию! - поочередно требовал каждый, кто захотел пообщаться с Ажуоласом в личном чате, - то есть, почти все. - Погоди, погоди, я совсем запутался, - умолял литовец, едва успевая переключаться с одного окна на другое. – А как тут анкету поправить? - В настройки зайди, там личные данные. - Минутку, я заполню чуть-чуть. Несколько поспешных щелчков кнопкой мыши, и Ажуолас совершил одно и самых страшных недоразумений в своей жизни – он проворонил, как соскользнул календарный бегунок в разделе «Дата рождения» и омолодил своего пользователя на два месяца. Отныне в анкете значилось, что Ажуолас родился третьего мая, то есть сегодня. Все сорок пользователей тут же синхронно получили уведомление о столь знаменательной дате. - Ежи, у тебя днюха сегодня? – завопил, переполошившись, Влодек. – Что ж ты ничего не сказал? - Нет-нет, это ошибка, у меня в марте… - поспешил внести ясность Ажуолас, но кто-то уже скомандовал «раз-два-три!» и сорок басистых глоток, каждая стараясь перекричать всех остальных, заголосили громогласную польскую «Сто лет». Тогда Ажуолас едва успел сдернуть с головы наушники, чтобы спасти свои перепонки от оглушительного вокального взрыва, а через два года уже сам вовсю привносил нескромные громкие ноты в искренние и бурные поздравления того самого Влодека…