Хранители миров

Уже позже, после ужина, когда мальчики, развалившись, лежали на гигантской кровати Минифестоля (будь Гарри чуть постарше и менее невинным, он бы, вероятно, назвал этот предмет мебели «траходромом»), на Поттера девятым валом накатило жгучее, но в то же время ленивое желание поговорить. Но увы, как и всегда в подобных ситуациях, в голове словно образовался вакуум, ни одна мысль не бередила светлый (как он сам надеялся) ум ребёнка. Поднимать тему неудачной трапезы не хотелось, и Гарри медленно, дюйм за дюймом, погружался в глубину событий последних дней, пока не наткнулся на сегодняшнее невероятное посещение чудесного места, прекраснейшего во всей его недолгой жизни, и которое он, как думал, не забудет никогда. Словно наяву, пред его мысленным взором воскресали луга и поля, леса и косогоры, невиданные звери и птицы, обилие света, ярких, неувядающих красок, дышащих юностью и теплом; лицо его озарилось счастливейшей улыбкой, и он медленно, боясь растерять лоскутки воспоминаний, проговорил: — Скажи, Минифестоль, где мы были сегодня? Когда говорили со змеей? Минифестоль улыбнулся. Гарри, взглянув на него, затаил дыхание и не мог уже оторвать взгляд: эта редкая, столь чуждая и непривычная для демона добрая понимающая улыбка с затаенными в ней искорками счастья до неузнаваемости преобразила и без того прекрасное лицо полукровки. Оно озарилось неким внутренним светом, невероятно, болезненно чистым, волшебным; словно какое-то древнее неизмеримо могущественное, милосердное, высшее, а главное, светлое существо проглянуло вдруг в чертах темного создания. Миг — и наваждение пропало; Гарри с облегчением и затаенной грустью избавился от ощущения некой неправильности, иррациональности в известном обличье демона. — В замке дель Инферно много дверей — порталов в какие-то, чаще всего закрытые или неинициированные, миры. Это одна из них. Мир Эрнио, в котором мы побывали, был закрыт всего шесть веков назад. Тогда в Галактике бушевала одна из самых жестоких и кровопролитных войн, Третий бэллум*. Могучие армии ангелов и демонов схлестывались между собой, привлекали сонмы союзников из числа смертных. Скорее всего, все закончилось бы, как и прежде в подобных конфликтах, но, увы, история не терпит сослагательного наклонения. Какому-то недоумку пришло в голову активировать древнейший артефакт, Рог Забвения, в теории способный прекратить все распри между расами-антагонистами — даже звучит смешно, не находишь? — и полигоном был избран этот злосчастный мирок. Ценой невероятных усилий и немыслимых жертв эту наиглупейшую затею удалось предотвратить; на осколках Рога сам Дьявол заключил со Святейшим нерушимый договор: с того момента ни один ангел и ни один демон не способны были приблизиться друг к другу на близкое расстояние, коснуться или, Высшие упаси, нанести увечья! Нам стало в сотни раз сложнее убивать друг к друга! — к концу своей импровизированной речи Минифестоль едва не перешел на крик; он приподнялся на постели, сжав кулаки, а потом вдруг, на мгновение застыв напряженно, в видимом бессилии повалился обратно, чуть слышно застонав. — Ты... ненавидишь ангелов, да? — осторожно спросил Гарри, нисколько не сомневаясь в ответе. — Да, — спокойно и просто согласился демон-полукровка. Посмотрев ему в глаза, Гарри испытал страх, какой давно уже не испытывал: яростная ненависть, горевшая во взгляде Минифестоля, лучше любых слов отвечала на заданный вопрос. В тот вечер Гарри остался на ночь у однокурсника — по правде говоря, он и не заметил, как заснул. А на следующее утро, проснувшись в одиночестве — хотя совсем рядом с тем местом, где он лежал, чувствовалось совсем недавнее, еще не исчезнувшее тепло другого тела, — он обнаружил на тумбочке возле кровати толстую, насквозь пронизанную могущественным волшебством рукопись в кожаном переплете, на обложке которой причудливым готическим шрифтом было выведено: "Angeli et daemonis. Tertius bellum"**.

***

За несколько недель Гарри уже, казалось, привык к миру демонов, его мрачности, торжественности, темному величию; к тому, что за все время проживания здесь он не столкнулся ни с кем, кроме Минифестоля и слуг. Он стал находить величественную обстановку и монументальные коридоры не лишенными очарования и просто-напросто влюбился в огромную библиотеку — богатейшую в Галактике, как с гордостью говорил Минифестоль. С непонятной ему доселе жадностью, в которой крылся не только лишь меркантильный интерес лучше узнать нелюдей, как это было прежде, юный Поттер зачитывался древними легендами о демонах и их извечных врагах, ангелах, и проникся их странной, чуждой представителям других рас, но всё же по-своему логичной и органичной мятежно-вдумчивой философией. Он прекрасно (насколько это вообще возможно) изучил домен и посему больше не путался в веренице коридоров и тайных и не очень переходов, полюбил загадочность и запутанность этого древнего строения. Но вот сейчас ему казалось, что он снова заблудился, как и в самые первые дни. Очевидно, свернув куда-то не туда на одной из бесконечных развилок, очень скоро он оказался в незнакомых ему местах (хотя еще недавно наивно считал, что изучил здесь всё). Стараясь не поддаваться склизкому чувству паники, снежным комом разраставшемуся внутри, он изо всех сил вслушивался в окружающую обстановку, горячо желая встретить хоть кого-нибудь, пусть даже так пугающего однокурсника Асмодея или самого Данталиона. Вдруг он услышал какой-то едва слышный шорох совсем недалеко от того места, где находился, и тут же поспешил на звук. Сердце бешено колотилось в предчувствии чего-то, чему мальчик, увы, не мог пока дать названия... Картина, представшая перед Поттером, заставила его на миг затаить дыхание, а глаза — стремиться к идеальному кругу. Незнакомый демон с маниакальной страстью прижимал к стене и беспорядочно целовал — в губы, в щеки, шею — куда угодно, — остававшегося каким-то отстраненным и индифферентным Минифестоля. С неким священным трепетом он трясущимися руками расстёгивал многочисленные пуговички на камзоле младшего, медленно опускался на колени... Тут Гарри не выдержал и со всей возможной осторожностью отступил назад, а едва скрывшись за поворотом, приспустил со всех ног. Глаза застилали злые слезы, и он не мог понять, почему. Каким-то чудом мальчик выбежал прямо к дверям своих покоев. Не став терять времени, он побросал свои немногочисленные вещи в чемодан и, повалившись на кровать, постарался успокоиться и отрешиться от всего. Не сразу, но ему это удалось. Итак, почувствовав, наконец, относительную безмятежность и умиротворение, Гарри нырнул глубоко в себя и мысленно потянулся к тоненькой ниточке, связывающей его с Моурнлином. Способность к так называемому «аурному хождению» он обнаружил у себя совсем недавно и посему проводил эксперименты с ней очень осторожно; сейчас он впервые пытался связаться с кем-то на таком расстоянии. На лбу и над верхней губой у мальчика появилась испарина от того невероятного напряжения, что он испытывал. Наконец, со слабым отголоском удивления пришел ответ от Моурнлина. "Гарри?" "Здравствуй. Помнишь, ты предлагал мне в конце года, если что произойдет..." "Что случилось?" — перебил его мысленный голос друга, даже на таком расстоянии пронизанный изумлением и обеспокоенностью. "Неважно. Так я могу?" "Конечно! Сожми в ладони монетку, которую я тебе давал, и отчетливо представь меня." "Спасибо!" — облегченно ответил Гарри и вывалился в реальность. Из носа текла кровь, да и весь он чувствовал себя так, будто и не было целого года в Уроборосе, а он по-прежнему пахал на ненавистных Дурслей и потому испытывал привычную ломоту и резкую боль во всем теле. С трудом отлепившись от такой притягательной кровати, он, встряхнувшись и даже не став умываться, как был, заплаканный, растрёпанный, с горящими глазами и перепачканным в крови лицом, сжал монетку и вызвал в памяти образ однокурсника. Несколько мгновений спустя комната была пуста.