Хранители миров

Дядя уходит, и Минифестоль сразу же оседает, будто бы утратив внутренний стержень — или его видимость, иллюзию для других разумных. В голове, особенно в висках и во лбу, вразнобой стучат тысячи молоточков, доставляющих настоящую какофонию боли, на которую, впрочем, полукровка мало обращает внимание. Он никогда не причислял себя к слабакам (наглая ложь), а сейчас чувствует, как погружается в пучину апатии и безразличия. Мозг словно окутывает густой туман, от которого не хочется ни думать, ни вообще что-либо делать —сил нет даже на то, чтобы элементарно пошевелиться. Сколько времени продолжается это состояние, Минифестоль не знает — он не осознает себя во времени и пространстве, — но когда он, наконец, поднимается, идет в душ, выбирает утонченно-изысканный наряд в гардеробе, который совершенно некому будет оценить — в общем, занимается привычными делами, — он всё так же опустошен, но сейчас отсутствие эмоций запрятано на множество замков глубоко внутри. Он отправляется проведать Гарри, но уже на подходе к отведенным ему покоям чувствует неладное. И действительно, едва только открыв дверь, он понимает, что стоит признать очевидное: Поттера нет. По идеальному состоянию помещения этого не видно, но на всем уже лежит отпечаток запустения, забвения, как если бы тут уже какое-то время никто не жил — хотя почему «как» и «если бы»? — Раб, как давно наш гость покинул резиденцию и в каком направлении? — Минифестоль не утруждает себя запоминанием имени низшего демона, которому он приказал прислуживать однокурснику — как и имен большинства других демонов, впрочем, тоже. Он издевательски и чуть жестоко ухмыляется, когда думает, что наивные инородцы и не подозревают, что любой демон способен отследить абсолютно все, что происходит на территории его плана и двух-трех ближайших, с точностью до мельчайших деталей, если только эти события не скрыл его более сильный собрат. — Ровно шестнадцать суток назад, господин, — прерывает его раздумья скрипучий голос Низшего. — Не могу точно сказать, куда именно, ибо не бывал в тех краях, но это где-то в мирах детей Паучихи. Вот координаты его перемещения. Перед глазами Минифестоля появляется небольшой листок желтоватой писчей бумаги с неуклюже накарябанным на нем (как ни странно, готическим шрифтом — видимо, Низший при жизни был аристократом) адресом. Прочитав его, он нелпределенно хмыкает, а в глазах его вспыхивает слабый огонек. «Моурнлин Заутлар, значит, — покачивает он головой. — Легендарный убийца из Дома Детей тайны*. Ну-ну». Минифестоль желает немедленно, вот прямо сейчас, сию секунду единым броском переместиться по указанным координатам, с треском ломая все щиты на своем пути; насладиться шокированными выражениями лиц темных эльфов; скрывая ненависть и презрение, показать им свое разительное превосходство — во всём, включая умение себя подать, вести себя дерзко и высокомерно, но при этом отнюдь не вызывающе... Впрочем, все его желания теряют вдруг всяческий смысл, когда он чувствует приближение приступа. Опять. Еще несколько жалких мгновений, и Минифестоль корчится на полу, изгибаясь в немыслимых позах. О, прежде он столь наивно полагал, что, обладая высоким болевым порогом, способен с легкостью её переносить и даже наоборот, какими-то извращенными, искалеченными обломками нормальных эмоций и чувств стремиться к ней. Дьявол, как же он ошибался! Сейчас, уже не в первый раз испытывая эту надрывную, тянущую, мучительную, ни с чем не сравнимую боль, которой нет конца и края, он, наконец, ясно понимает, каким же был глупцом! Боль исчезает так же внезапно, как и всегда, принося с собой живительную волну, свободой, легкостью и искуплением омывающую истерзанное тело, но впрочем, не принося долгожданного облегчения душе — или её жалким остаткам. Минифестоль боится умирать, боится увидеть, что же творится у него внутри. Он боится, что это зрелище будет самым ужасным, мерзким, отвратительнейшим из всех, что только могут быть... Он много чего боится, но не все терзающие его страхи можно преодолеть, далеко не все... Минифестоль сейчас жалок как никогда, распластанный по полу, с растрепавшимися волосами, поломанными ногтями, смятой одеждой и искривившимся от боли, горечи и страха лицом. Он с трудом заставляет себя встать, сам наполняет себе ванную в бывших покоях однокурсника — его состояние не должен видеть никто, даже рабы. Сил на то, чтобы незаметно переместиться к себе, попросту не хватает, и он опускается до того, чтобы щелчком пальцев и толикой магии создать себе одежду. Он надеется, безумно надеется на то, что не встретит никого по пути к себе, и — о чудо! — его надежда впервые за долгий срок осуществляется. Он растворяется в своей необъятных размеров гардеробной, перебирает дорогие ткани — ведь это так успокаивает — и после долгих часов (а может, и минут) выбирает изукрашенный богатой вышивкой и обилием драгоценностей изумрудный камзол, кружевную рубашку из тончайшего на ощупь шелка (но не эльфийского) и, как насмешку, берет принадлежавшую когда-то одному из последних Князей Высокого Дома эльдар причудливо вырезанную заколку для волос с ворохом фамильных чар. Он удовлетворенно улыбается и мысленно уже предвкушает, как унизит, растопчет тех, кто посмел переманить его гостя, прервать решение увлекательнейшей загадки. Минифестоль готов.