Хранители миров

Моурнлин сильно нервничает, хоть и старается никоим образом не показать этого. У него, судя по всему, получается. — Ты готов? — спрашивает он и, дождавшись подтверждающего кивка, распахивает двери. Краем глаза он отмечает, как вздрагивает и на мгновение зажмуривается Гарри, а потом, собрав все свое мужество и расправив плечи, делает шаг вперед. Немая сцена. Так, кажется, это называется у магглов — Гарри вспоминает неохотно, отстраненно. Память об этих резких, кровавых, преисполненных боли росчерках пера на страницах его жизни подернулась пеленой, будто мозг всеми силами старается забыть это тошнотворное, неприглядное, ужасное в своей прозаичной, обыденной жестокости время. Просторный зал освещают неяркие настенные светильники, выполненные в форме причудливых животных, создавая фантасмагорию изменчивых, причудливых теней на каменном полу, на длинном столе, стоящем ровно по центру помещения, ничуть не затрагивая дроу. Это и неудивительно — их кожа чернее самой ночи, а волосы — сияющий источник света. Могут ли быть тени на солнце? Надменные лица иллитири ничего не выражают, будто навеки застыв восковыми масками, но Гарри отчего-то уверен, что за этими безжизненными лицами бушует настоящий накал страстей. Огонь, хаос, ярость — вот их стихии, а значит, тусклость, безжизненность, невыразительные черты — всё это просто не может быть истинным обликом дроу. Как бы хотелось увидеть характер, истинную суть хоть одного из них! — Представь нам своего друга, Моурнлин, — нарушает тишину женщина, сидящая по правую руку от пустующего места во главе стола. Она красива, как может быть красив остро заточенный стилет, смазанный ядом; хрупка, как изящная статуэтка, выточенная из цельного алмаза; безмятежна, как только может являться таковым безумие, заключенное в непорочную оболочку из законов и рамок приличия. — Это Гарри Джеймс Поттер, Матрона. Он... — Моурнлин запинается, но всё же находит в себе силы продолжить: — человек и ученик Уробороса. Скепсис в помещении почти осязаем. Темные эльфы никогда не выражают свои эмоции, темные эльфы из благородных Домов — особенно, но бровь Матроны выразительно приподнимается, а лица большинства присутствующих в разной степени выражают недоверие и гнев столь откровенным обманом. «Не пойман — не лжец, не убийца, не вор,» — вот один из основополагающих постулатов философии дроу, но сейчас этот написанный закон нагло нарушается. — Ты забыл свое место, Маг? Забыл, кем ты являешься? — спокойно спрашивает Матрона, глядя прямо в глаза сыну. Тот опускает взгляд в пол. — Он не похож на эльдар, госпожа. И в начале года он выглядел и ощущался, как чистокровный человек. — Чистокровный, говоришь? Что могло спровоцировать вступление в Наследие, причем, такое раннее? — после небольшой паузы задумалась Матрона, сменив гнев на милость и едва заметно кивнув на два пустующих места ближе к концу стола. Дальше сидели только мужчины — по-видимому, Воины. Вопрос явно был риторическим, поскольку Моурнлин, заметно приободрившись, и не подумал на него отвечать. Гарри такие тонкости дровийского этикета не были знакомы — он вообще почти ничего не зал об этом подавляющем своими сложностями и масштабом комплексе обрядовых и ритуальных норм с высоко развитым символизмом. Сидя за столом, Гарри все свои силы прикладывал к тому, чтобы правильно пользоваться всеми этим многочисленными вилочками, ножиками и прочими столовыми приборами. Хорошо хоть, до третьей перемены блюд вести разговоры было не принято. Вокруг бесшумно снуют слуги — какие-то маленькие существа, немного напоминающие гномов. На шеях у них у всех надеты ошейники, очевидно, рабские. Эльфы неторопливо беседуют о милостях Ллот, последней распре Домов, едва не вылившейся в полномасштабную войну, подозрительной активности иллитидов. Гарри не понимает и половины того, о чем они толкуют, и молчит, не желая показаться полным болваном. На середине трапезы двери вдруг отворяются. На пороге, неестественно выпрямившись, стоит неизвестный пока мальчику темный эльф. Или эльфийка? Этот представитель данной расы настолько стар, что напоминает скорее высохшую мумию, нежели живого разумного. В помещении мгновенно повисает липкая тишина. Дроу неторопливо движется к столу и занимает место во главе. — Да не минует тебя милость Ллот, Высшая! — в нарушение всех мыслимых и немыслимых правил подает голос Гарри. Ему вообще можно было хоть что-нибудь говорить!? Многоголосое эхо подхватывает его слова. Высшая?.. Жрица? Но откуда он, чёрт возьми, мог это знать!?? — Êl síla erin lû e-govaned vîn, Эрейнион [*].

***

Как оказалось, Высшая жрица Ллот и старейшая эльфийка Эфириона (так назывался этот мир) была больна. Психически нездорова. Впрочем, Гарри так не показалось. Разве что её недуг выражался в том, что она единственная из всех обитателей Подземелий, с кем мальчику довелось столкнуться, не относилась к нему с презрением (Моурнлин не в счёт). И она рассказывала действительно интересные вещи об эльфах, о которых — Гарри был в этом уверен — не прочтешь ни в одной книге. А потом жрица показала ему портрет Эрейниона. Много позже Гарри удивлялся, как темные эльфы, не отличающиеся тупостью, зашоренностью и узколобостью, могли не заметить очевидного — его феноменального сходства с последним Королем эльдар. А пока он восстанавливал душевное равновесие после неожиданного знакомства с правдой и старался просто жить, спокойно и размеренно (насколько это вообще возможно в стане дроу), посещая библиотеку, пытки, замаскированные под приемы пищи, общаясь с другом и Жрицей. Так продолжалось до тех пор, пока не появился Минифестоль.