Принцесса Ле Троулли

Небо стремительно затягивалось преддождевыми оттенками серого. Облака бороздили небесные просторы, словно играя в догонялки с темными тучами. Парк возле замка, некогда бывший заполненным больными мужчинами, женщинами, парнями и девушками, постепенно освобождался. Люди шли колонной по двое, с каждой стороны следовал санитар. Один из медработников, тот, что возглавлял колонну, самый жестокий. Услышав, как несколько больных вели разговор, он остановил процессию и направился к ним. Это были Билли и Джозеф, семнадцатилетние мальчики, которых направили сюда по причине острой шизофрении. Будучи в припадке, один из братьев пытался убить собственную сестру, второго направили сюда за компанию. Среди докторов бытовало мнение, что близнецов нельзя разлучать. Джозеф не сопротивлялся, ему нравилось следовать за братом, он был скорее слабоумен, чем страдал шизофренией. Далее следовали крики и оскорбления, для убедительности Томас добавил пару шлепков кожаным ремнем, которым были связаны братья. Билли тихо завыл, а Джо съежился до размеров маленького ребенка, они не были агрессивны. Сейчас не были. Лысая Дженни подхватила протяжный вой Билли. Все люди, находящиеся здесь, были довольно внушаемы. Вой распространился на всю колонну. Человек становится слепым, когда слишком долго плавает в океанах страданий. Эти ребята являются утопленниками. Их связывает трагедия, с которой их сознание не в состоянии справиться. Их душа пыталась переработать это горе самостоятельно, каждый день впрыскивая вакцину окружающих радостей и событий, но внутренняя боль выработала иммунитет, смешалась с вакциной и превратилась в яд для сознания. Здесь нет просто сумасшедших или душевнобольных. Здесь лишь отъявленные чокнутые. Их горе в стадии яда не первый год. Ле Троулли — пристанище ядовитой боли, возможно, по этой причине я никогда не страдала по пустякам. В то время как другие девушки с упоением вчитывались в страницы романов и мучились неразделенной или невозможной любовью, я просто наблюдала за людьми, которые убили свои семьи, подожгли здание с невинными людьми или пытались проткнуть себя пикой. Любви не существует, когда ты играешь в саду с детьми, которые могут съесть тебя, без преувеличений. Маленький восьмилетний мальчик по имени Остен страдал людоедством. Мой отец ненавидел меня с самого начала. Я предполагаю, что он сморщился, когда меня новорожденную принесли показать ему, так как я не вижу других причин, по которым он мог бы заточить меня здесь. Мне не позволялось выходить за пределы замка и парковой зоны. Однажды моей матери — Дженнифер, удалось вывести меня не надолго. Но это был единственный раз, когда я смогла соприкоснуться с миром счастливых и необремененных людей: пышные юбки очаровательных француженок, кавалеры в цилиндрах, милые детские лица, обрамленные кудряшками. Счастливая Франция, яркая Франция, искрящаяся, словно шампанское, Франция. Та самая, о которой я мечтала. Мечтам не суждено было сбыться. Когда мы вернулись домой, отец ожидал нас в столовой. Он не был зол, нет, скорее он был в ярости. Все лицо Эрика было искажено пенящейся ненавистью, губы были растянуты в жуткой улыбке. Он знал, что в тот день ему удастся затащить мою мать в лабораторию для опытов без особых проблем. Она не будет сопротивляться, чтобы сохранить меня в безопасности. Дженнифер любила меня до последней секунды своей жизни. Прекрасной и короткой жизни. В тот день она попыталась убить его, но проиграла бой. Бой за меня, за свободу, за счастливую жизнь. Я видела ее тело. Томас провел меня к ней. Ее череп был проткнут насквозь. Металлическая шпажка, словно только что отнятая у одного из кардиналов, торчала из затылка, а острый смертоносный кончик выглядывал из-под золотых локонов. Чуть отодвинув волосы, я смогла увидеть, как стальное основание вонзается в кожу шеи. Он не просто ударил ее, он намеренно проталкивал шпагу, чтобы пронзить Дженнифер насквозь. В тот день я поняла, что Ле Троулли будет моим домом всегда, если я не решусь убить Эрика. С того дня я перестала называть его отцом. Он уничтожил любовь моей жизни, я обязана была уничтожить что-нибудь столь же ценное для него. Жизнь была самым подходящим вариантом. Эрик слишком любил свое жалкое существование. Ему казалось, что он может создать что-то невероятное. Он ошибался. Самым невероятным в жизни этого профессоришки была моя ненависть, которую он создал, убив мать. Я хотела убить его, но для начала я должна была разрушить Ле Троулли. Сделать все именно в такой последовательности было невозможно, так как Эрик не покидал стен замка, но у меня был выход. Я могла сжечь его и его любовь одновременно. Я начала детально продумывать свой план в одиннадцать лет. Со дня, следующего за датой смерти Дженнифер. Все дневники были исчерчены подробными планами замка и заметками. Лучше всего было учинить пожар в большой котельной, благодаря которой отапливался весь замок. Была лишь одна проблема, что лишала меня сна: котельная находилась на минус втором этаже. Прямо рядом с лабораториями Эрика. Однажды я разговорилась с Джозефом, одним из более менее адекватно говорящих людей, в то время, три года назад, его болезнь еще не прогрессировала, так как отец не ставил над ним значительных экспериментов. Джо сказал, что рядом с лабораториями есть несколько палат. «— Там самые отъявленные, они не спят и не едят, их зрачки гипертрофированных размеров, на лбу огромный шрам, словно им разрезали голову, у них нет волос, и они почти всегда кричат и стонут. Увидев их однажды, в твоем сердце навсегда поселится животный страх. Отнюдь не страх быть убитой. Ты словно становишься зараженной. Твой разум сковывают льды. Убить себя — становится единственным желанием. Именно поэтому их руки всегда связаны. Красавчик Валетти рассказал нам это перед тем, как вскрыл себе вены скальпелем» Все это рушило мои планы. Вскоре в замок завезли новеньких санитаров, среди них был Томас. Жестокий и яростно ненавидящий, он был так близок мне. То остервенение, с которым он бросался на больных, было так близко моей ненависти, с которой я кидалась на Эрика. Он был единственным человеком, которому я доверила свои планы, даровала свои мысли. Томас, выросший в детском доме среди нищеты, агрессии и кошмаров, обещал помогать мне во всем, в чем может потребоваться. В моей голове было столько слов, но до того момента я была единственной, кому я могла их доверить. Я смогла подарить ему свои мысли, что могло быть лучше для принцессы Ле Троулли? На самом деле я не была принцессой. Так меня прозвали местные фрики. Я могла быть доброжелательная с ними, если бы они нуждались в этом, но они нуждались лишь в ядовитой злобе, я всегда даровала людям то, чего они хотели. Возможно, поэтому я получила те ужасы, которые по сей день со мной? Сегодня я убью его. Таковой была моя первая мысль этим утром. Дело не терпело отлагательств. Томас предал меня. Он целовал мерзкую Жози — няньку, которая таскает утки за фриками, которые не могут удержать свое дерьмо в себе. Потаскушка. Я так зла. Я не нуждаюсь ни в чьей помощи. Я хочу спалить их прямо сегодня. Спалить их яд и боль. Я спасу больных, они не заслуживают страдать от своей боли, они жаждут смерти, но никто не дарует им ее. Разве они заслужили мучений? Другое дело Томас, Эрик и Жози. Они слишком влюблены в свои шкуры. Испытывают животный страх при одной мысли о смерти. Они получат сполна, а я, наконец, буду свободна. Я страдала слишком долго, пусть это будет моим искуплением. Ле Троулли никогда больше не сможет заточать и убивать. За ужином Эрик бросил в мою сторону пару фраз, я внимательно ловила каждое слово, старалась быть прилежной и послушной. У него не должно возникнуть ни единого подозрения. Тяжелые своды готического замка давили на меня, словно каждая статуя, каждый барельеф знал о моих затеях. На секунду мне показалось, что настал мой предел. Я слишком долго вырабатывала в себе свое горе, яд достиг нужной концентрации. Еще немного, и он достигнет рассудка. Одернув платье, я вежливо попросила разрешения выйти из-за стола. Эрик, польщенный послушностью и прилежностью прежде мрачной и озлобленной дочери, сказал, что я могу быть свободна и спросил, не нуждаюсь ли я в сопровождении. Я не нуждалась ни в чем, кроме его смерти. Сегодня я сделаю это. Я сожгу тысячи трагедий и разрушенных судеб. Сожгу пыточные, камеры заточения, палаты, опасные химические реактивы, смертельные вирусы, трупные комнаты, кожаные ремни, острые скальпели, горячие щипцы. Этой ночью я сожгу Ле Троулли.