Принцесса Ле Троулли

Было темно. Так темно, что этой темнотой можно было бы покрыть весь Париж, да и на окрестности хватило бы с лихвой. Затхлый запах старья вперемешку с каким-то другим едва уловимым ароматом. Не таким мерзким, какой была пылево-грязевая смесь. Что-то до боли знакомое. Что-то пугающее и завораживающее. Это был запах, который она могла чувствовать лишь в одном месте. Подземелье отца. Множество различных пилюль с лекарствами, смесями и прочей отравой, которую он испытывал на своих рабах-больных. Именно этот запах запечатлелся в ее памяти, как запах подчинения. Абсолютного подчинения. Она была слепа столько лет. Вот ее седьмой день рождения. Они с матерью гуляют в парке возле замка. Отец выходит к ним ближе к ужину, его халат перепачкан ало-розоватыми красками. Это явление он объясняет как «пошаливающие колбы с реактивами». Все его существо дышит этим запахом, но девочка прижимается к нему все сильнее и сильнее, пытаясь компенсировать дневную разлуку с любимым папой. Каждая клеточка наполняется запахом смерти, страха и порабощения. Но она не слышит этих криков о помощи, перед ее глазами не мелькают события, ежедневно происходящие в пыточной комнате. Мосты ее жизни уже горят, но она хохочет и тянет отца к витой скамейке, на которой сидит мама. Остановись. Подожди. Едва ли твоя мама сможет вздохнуть перед тем, как ее череп будет насквозь проткнут острой шпагой. Едва ли она успеет произнести имя дочери, прежде чем ее прекрасные шелковистые волосы, ее мягкая розовая кожа, покрывающая миловидное личико, чуть присобравшаяся в паутинку морщин, будут проткнуты так, как протыкал тонким сверкающим ножом свежее масло, принесенное для завтрака, Константи. Она летала над пропастью своего будущего, воспринимая Ле Троулли как свой дом. Многие дети мечтают о замках, прекрасных рощах, мечтают о своей сказке. У нее было все до тех пор, пока правда не стала выбираться из подвалов и склепов Паники. Теперь она звала его только так и не иначе. Она летела, словно птица, очаровываясь пылающим огнем. Но она не знала, что огонь поглотит ее, разрывая крылья-кожу, уродуя изящный силуэт. Она разожгла пожар в своей комнате. Технично обливая все из бутылочек, которые она таскала из шкафчиков, которые располагались над каминами в разных залах замка. Когда бутылочки подошли к концу, она перешла на собственные духи, безжалостно швыряя их на видавший виды паркет из темного дуба. Следом шли балдахин и портьеры. Последним штрихом были элегантные платья, шитые в лучших ателье Франции, но едва ли ее это волновало. Человек решается поджечь окружающее его место только тогда, когда пожар внутри не дает дышать настолько, что тело немеет, а разум застывает. Человек бежит во внешний огонь только тогда, когда огонь внутри умерщвляет сознание. Человек сдается власти огня-искусителя только тогда, когда он проникает в последнюю клетку тела. Она задыхалась. Ее тело дымилось, и она хотела видеть, как дымится все то, чего она когда-либо касалась. Боль сковывала ее легкие, когда она протыкала подушечки пальцев острыми маникюрными ножницами, оставляя кровавые следы на тонких тканях. Все должны были подумать, что она мертва. Иного выхода просто не было. Она еще не знала, что этот замкнутый круг будет держать ее, возвращая обратно раз за разом. Она хохотала, когда загорелось первое платье, она нещадно сдавливала костяшки пальцев, когда огонь перекинулся на прекрасные персидские ковры, поглощая их, словно изголодавшийся зверь, поймавший долгожданную добычу. Огонь заворожил ее, но она не забывала, когда нужно бежать. Босые проткнутые насквозь пальцы ног оставляли кровавые следы, когда она пыталась найти в пелене криков и дымной духоте черный выход. И она задыхалась, ее душили стены, источавшие адский смрад. Она кричала: «Мама!». Теряя сознание и постепенно забывая, что мать мертва. Она хваталась за косяки спален, обшитых деревом со стальными вставками, но железо обжигало ее окровавленные пальцы так сильно, что кожа запекалась. Она горела, и ей нужна была вода, которая остудила бы ее. Она бежала, и умирала, чувствуя, как отец хватает ее за ноги, словно исчадие ада, затягивая ее на свои круги снова. И сейчас, лежа в абсолютной темноте, едва ли она догадывалась, что ждет ее буквально спустя несколько часов. И сейчас, едва ли она знала, что ее спасение в восьмидесяти трех годах от нее, сидит на постели, застеленной теми же простынями, что она так усердно пыталась сжечь, в той же комнате, что она так усердно ненавидела, держит в ладонях обрывок ее платья. Она не знала всего этого, когда ее сердце остановилось от боли, которую можно испытывать, когда твоей головы касается раскаленный скальпель.

***

С тех пор, как Гарри в первый раз оказался в помещении, которое было приспособлено под сестринскую, прошло около двух недель. Произошли значительные изменения. Его перевели в общую палату, где кроме него было еще четверо больных. Молодой человек, страстно мечтавший вырваться из заточения в изоляторе, понял, как сильно ошибался в своих желаниях. Холодные стены, потрескавшиеся и покрытые желтыми пятнами, оставленными прогнившей водой, встретили его во всем своем величии. Теперь он один из них. Его койка находилась возле окна, закрытого решетками. Железо было покрыто слоем плесени и ржавчины. Погодные катаклизмы коснулись, казалось, каждого уголка замка. Просыпаясь ночью под влиянием мучителей-кошмаров, его взгляд утыкался в темный потолок, высокий и гниющий от сырости. Он боялся, что психически нездоровые соседи станут причиной его беспокойства, когда на самом деле – это он стал их причиной беспокойства. Трое совсем молодых людей, напичканных седативными средствами и обезболивающими, не проявляли ни единого признака жизни, лежа отвернувшись к стенке, а старик Билли сочувственно вздыхал, поднимаясь с постели и похлопывая парня по щекам. И каждый его кошмар был схож с предыдущим. В абсолютно пустой белой комнате к нему спиной сидела девочка, в которой он, подойдя ближе, мог узнать свою сестру. Дженевра была одета в свое любимое платье. Он окликал ее, но она не поворачивалась, продолжая сидеть лицом к белоснежной стене. Но стоило ему приблизиться к стулу и дотронуться до ее плеча, как она медленно спускала ноги и разворачивалась в его сторону. Правда была слишком горька, вместо глаз у девочки зияли две черные бездны. Увидев брата, она начинала громко кричать. И крик ее был несравним ни с одним призывом о помощи. Бордовые струи крови, словно разлитая краска, отпечатывались на стене, оставляя непонятные узоры. Иллюзии оставляли его вместе с последними каплями рассудка и самообладания. Но могло ли быть иначе? Он больше не задавался вопросами, не пытался восстановить картину той ночи. Все, что осталось в его сердце — непоколебимый страх. Единственным человеком, с которым он разговаривал – была миссис Жози. Пожилая дама взяла на себя опекунство над ним, а он не сопротивлялся. Его приводили к нему всегда в одно и то же время – по вторникам, четвергам, пятницам и после разговоров с доктором Фабре. Именно приводили. Самостоятельно идти он не мог. Каждый визит к доктору сопровождался его истериками. Гарри пытался быть нормальным так сильно, что загонял себя все дальше и дальше от света и трезвости рассудка. И едва ли он знал, что о ледяные и заплесневелые стены, на которые он опирался, испытывая еще один всепоглощающий приступ паники и страха, изнутри бьются окровавленные и взывающие изо всех сил о помощи руки.