Принцесса Ле Троулли

Две медицинских сестры наблюдали за изолированным помещением более чем четыре часа. Их форма была стандартной: высокий белый колпак, белая сорочка, более похожая на мужскую, нежели на женскую, и черный длинный сарафан, перетянутый ремнем под грудью. Молли и Жозефине, было поручено ожидать пробуждения вновь поступившего в Ле Троулли пациента. Молодой человек, лежавший на больничной койке, судорожно вздрагивал, на его лбу выступила испарина, полосатая рубашка была покрыта влажными желтовато-зелеными пятнами, так как его постоянно рвало. Даже сквозь толстое стекло медсестры могли слышать стоны и бессвязное бормотание. Он бредит. — Миссис Жози, вам не кажется, что стоит сходить за доктором Фабре. Ему снова сделалось хуже, — произнесла брюнетка, сложив руки так, словно она собиралась молиться. Доктор приходил четвертый раз за вечер, плавно перетекающий в ночь. Но, несмотря на введенные им лекарства, больному становилось только хуже. Стремительные вспышки облегчения озаряли его, но не проходило и получаса, как он снова начинал биться в припадках. — Стоит ли гонять Фабре? Могу поспорить, что он не дотянет и до утра, — худощавая пожилая женщина, работавшая в Ле Троулли более трех десятков лет, сочувственно взглянула в окно изолятора. — Он довольно молод, это должно помочь ему выкарабкаться, — Молли потерла глаза, — он определенно заслуживает жалости, не всем выпадает такое тяжелое психическое заболевание в купе с лихорадкой. — Ох, милая, как мы можем знать. Возможно, смерть будет для него наилучшим исходом, — с уст дамы сорвался тяжелый вздох. Часы пробили полночь. — Как вы можете такое говорить? — ужаснувшись, воскликнула Молли, но миссис Жозефина лишь покачала головой. Почти треть века назад она тоже была молоденькой практиканткой, прибывшей из Англии в поисках достойного применения своему труду. Закончив лишь медицинский колледж, единственным ее путем было работать помощницей в госпитале, но, как раз к тому времени, страну захватила эпидемия чумы*. Единственным верным решением было отправиться подальше от эпицентра болезни. Замок, располагавшийся в отдалении, был наиболее подходящим вариантом. Девушка бежала от ужасающих картин столицы Франции — от разлагавшихся прямо на улицах трупов, на которые в ту же минуту набрасывались крысы. Она предполагала, что Ле Троулли — это спасительный круг, когда на самом деле — она просто переместилась от быстрой смерти к вязкой и кошмарной вечности. — Ты еще слишком мала, девочка, — заботливо погладив морщинистой ладонью голову Молли, прошептала женщина. Девушка попыталась что-то сказать, но замерла с открытым ртом. Изолятор и смотровую комнату пронзил нечеловеческий крик. Молодой человек поднялся над кроватью, но секунду спустя его тело обмякло, и он снова повалился на матрас. Молли незамедлительно выбежала из комнаты в поисках доктора Фабре. — Нам остается только молиться о нем, но не о его пути. Только Господь сможет выбрать его дорогу, — прошептала старая медсестра, соединяя пальцы для того чтобы совершить крестное знамение. Эта ночь была слишком темна для него.

***

Пасмурная погода держалась на протяжении двух недель. Солнце оставило летнюю землю, словно в наказание. Все казалось серым и безликим. Грязь, хлюпающая под ногами, и опадающие листья были под стать октябрю, но никоим образом не концу июня. Пациент сидел на кушетке, окруженный желтыми стенами и мебелью, обтянутой коричневой потрескавшейся кожей. Его руки были связаны за спиной, а полосатая посеревшая от времени ткань рубашки висела на его теле, словно мешок. Он был в средней группе, представлял пятидесятипроцентную опасность для остальных пациентов и медицинского персонала, поэтому санкции относительно него были не столь свирепыми. Смирительная рубашка намного более лояльный вариант, чего нельзя сказать о кандалах. «Гарольд Эдвард Стайлс прибыл в психиатрическую больницу Ле Троулли по причине обострившегося Шизоаффективного нарушения. Молодой человек, находясь в припадке лихорадки и приступе шизофрении, убил свою сестру, а немногим позже пытался покончить с собой. Полиция, прибывавшая на место, зафиксировала картину преступления. Стайлс должен был подвергнуться судебным разбирательствам, но по причине острого физического и психического нездоровья был отправлен в госпиталь без разбирательств». Гарри пришел в себя два дня назад, и за все это время никто не обмолвился с ним не словом, лишь сегодня один из надзирателей, которые, к слову, постоянно находились возле его изолятора, металлическим голосом известил молодого человека о том, что ему нужно пройти в кабинет главного врача. Обстановка в кабинете мало чем отличалась от обстановки остальных помещений. Тяжесть. Блеклость. Старость. Чувствуешь, как в этот момент на твои плечи словно упала гора камней? Каждый пациент Ле Троулли знал, что это такое — таскать на своих плечах камни. Вес каждого булыжника можно было приравнять к тонне. Находящиеся здесь люди не могли выздороветь, ведь никаких камней не существовало на деле. Все, что существовало — это неуемное желание сбросить этот груз, расправить плечи, грудную клетку и снова начать дышать. Но они было обречены. Обречены на скитания с камнями на плечах. Каждый день камни пробивали их головной мозг, забивая здоровое сознание в самые уголки мозга. Они не могли выздороветь. Надзиратель, который придерживал Гарри за плечи, ожидал дальнейших указаний. Доктор Фабре поднял голову, едва заметно кивнув, и мужчина отступил, покидая помещение и притворяя дверь. Тяжелое и томное молчание, словно небо в ожидание грозы, вот-вот ожидало разразиться громом. Тишина. — Что случилось со мной? — хриплым от долгого молчания голосом спросил молодой человек, хватаясь за голову и зарываясь пальцами в растрепанные волосы. — Как ты думаешь, Стайлс? — холодно произнес мужчина, постукивая ручкой по столу. Только сейчас Гарри стал замечать, насколько неприятным был его облик: поредевшие волосы, маленькие и близко посаженные бегающие глаза, теряющиеся под толстыми стеклами круглых очков в черной облезлой оправе, крупный нос, тонкие губы, непропорционально большая голова. — Я ничего не помню, — словно загнанное охотниками животное простонал Гарри, дергая себя за волосы, — вспышки света, кровь на пижаме, адская боль. Снова и снова. Замкнутый круг, из которого я не мог вырваться, этот алый цвет, я не мог от него убежать, я просто обежал, но все, что меня окружало — алый цвет. Мужчина, внимательно и слегка нахмурив брови, слушал пациента, что-то отмечая в толстой коричневой старой тетради. Все в этом месте было старым и меланхолично коричневым. — Ты убил свою сестру, Гарри. Дженевры больше нет. Раз, два, три. Раскаты грома. Три, четыре, пять. Тысячи метеоритов разбиваются о землю, навсегда разрушая окружающий мир. Методично, один за другим, уничтожая улочки, жилые дома, закоулки, промышленные зоны. Огненные камни падают сперва на Венсенский парк, затем на кондитерскую Луи. Огненная лава уничтожает Люксембургский сад, где Дженни любила играть с Константье, языки пламени охватывают Рю де ла Пэ — улочку, на которую Розали вывозила девочку по выходным для того, чтобы выбрать ей платья, туфельки, очаровательные жакетки с маленькими, словно шоколадные леденцы, пуговками. Шесть, семь. Яркий свет озаряет помещение, будто солнце прощается с ним, предупреждая о своем последним визите и заливая вспышками дымящийся разрушенный город. Восемь, девять, десять. Стены Ле Троулли укрепляются, становятся выше и толще. Острые пики появляются ниоткуда, возвышаясь до самых небес. Расцепите его оковы и дайте ему насладиться позором. Дайте ему насладиться муками, но не оставляйте в плену у безопасности и меланхоличного спокойствия. Ведь все, о чем он может молиться теперь — это муки. Ведь он встал на колени и умоляет о боли. — Розали, Робин. Где они? Почему их нет здесь? — горячка пыталась снова овладеть им. Мертвенный озноб сменялся лихорадочным огнем. Тело, казалось, заковали в клетку и опустили в вулканическое лоно. Пути к отступлению горели в огне. Молодого человека трясло сильнее и сильнее, тошнота подкатывала к горлу. Он взглянул на руки, пытаясь сосредоточиться, но пелена пота и слез застилала глаза. Взгляд снова расфокусировался. Ему казалось, что перед ним пляшут маленькие чертики-точки, он слышал их смех, чувствовал их адски-горячее дыхание. Перепады света не казались столь безобидными, с этой минуты он все воспринимал как знамение свыше. — Ты был направлен сюда во многом благодаря их полному согласию. Они отказались от тебя, Стайлс, — мрачный остервеневший голос казался ему голосом самого дьявола. Черная трясина давно поглотила все, что было связано с Дженеврой. Теперь, когда все превратилось в пепел, она стала медленно подбираться к остальным близким людям. Дом семейства Стайлс рассыпался под разрушительной силой землетрясения. Робин метался возле детской, пытаясь найти дочь, но чуть позже, вспоминая о том, что ее больше нет, падал на пол и, окончательно обезумев, предавался рыданиям. Розалии стояла возле гардеробной, перебирая маленькие белые вешалки с шелковыми и атласными платьями, меховыми шубками и плащами. В ее глазах светилось счастье. Даже когда загорелся край ее белоснежной ночной сорочки. По ее мнению — Дженни просто уснула. Так же как она уснет сейчас. Окунаясь в вечность. Спальня Гарри сотрясалась от сокрушительных толчков, и с каждым разожженным очагом пожара, с каждым ударом стихии на стене оттенка морской волны вырисовывались буквы. Одна за другой. Буквы того самого алого цвета. Буквы — плоть, прорезанная ледяным скальпелем на нежной коже. Розы красные, фиалки по-прежнему синие, мед все еще сладок, но я никогда не смогу перестать ненавидеть тебя. Розы красные, фиалки по-прежнему синие, мед все еще сладок, но я никогда не смогу перестать ненавидеть тебя. Фиалки красные, розы сладки. Ненавидеть тебя. Никогда не смогу перестать. Ненавидеть, розы, фиалки. Сладкий мед. Ненавидеть тебя! — Останови это! Я не могу дышать! — истошный рев умирающего зверя. Гарри срывается с места, но падает на колени, не в состоянии удержаться на ногах, и ударяясь о ледяной мозаичный пол. Из носа течет кровь, но ему по-прежнему кажется, что лишь его руки в крови. В крови Дженевры. — Уведите его, — довольно громко произносит доктор Фабре, делая еще несколько пометок в толстой тетради с пожелтевшими от времени листами. Из-за двери тут же выскакивает надзиратель — крепкий бритый мужчина в белых одеждах. — К миссис Жози, и передайте ей это, — мужчина протягивает клочок бумаги, по которому только что скользило его перо, — она знает, что нужно будет сделать. Верзила кивает и хватает истекающего кровью молодого человека за шиворот, с легкостью поднимая его с пола. Миссис Жози переписывает медицинские карты, подшивая к ним новые листы и обновляя износившиеся титульные страницы. В сестринской холодно, но она не обращает на это должного внимания, продолжая кропотливо трудиться. Молли только что сдала смену, отправившись в свою комнату, располагающуюся в левом крыле замка. Женщина устало потирает затекшие конечности, отодвигая подставку с пером, когда в комнату бесцеремонно вваливается санитар и кидает истерзанного человека на пол. — Сколько раз я предупреждала о мерах, которые предприму в случае, если вы будете вваливаться сюда без стука? Мужчина безмолвно вручает пожилой даме послание и удаляется, едва не наступив на Гарри. Миссис Жози осторожно опускается рядом с парнем, пытаясь привести его в чувства, но он лишь бессвязно мямлит, едва ли можно было различить из всего бормотания слово «пожалуйста». Дама тяжело вздохнула, поглаживая его по голове и запуская длинные сморщенные пальцы во влажные вьющиеся волосы. — Не взывай к милосердию, милый мальчик. Предстоит ещё слишком много боли.