Когда расцветают пионы

Кладбище — место забытого прошлого. Здесь, под землей, лежат сотни людей, которые когда-то были кем-то, были личностью. Врач, брокер, полицейский, автомойщик или акула бизнеса — не важно, кто. Смерть в этом плане неразборчива. Умирают все, абсолютно все. И личность, какой бы она ни была при жизни, становится лишь грудой костей, а после — и прахом, оставаясь лишь в памяти тех, кто хочет помнить. Но многие забывают и живут дальше, забыв этого человека, перевернув жизнь с ним, как прочитанную страницу в книге жизни. Всё умирает, всё забывается и всё становится в итоге прахом. Всё застывает в смертельной маске, холодея и теряя последние краски жизни. На похороны Криса собралось много людей — его все любили. Но никто не любил его так, как любила я. Пока происходило отпевание, я стояла молча, немного пошатываясь. Нет, я не пьяна, я просто держусь из последних сил, чтобы не зарыдать и не броситься вслед за ним. Кроули стоит рядом со мной, обнимая меня за плечо, тоже молча. Священник закончил, и за своё дело принялся гарлемский хор: Крис очень любил госпел и всё, что с ним связано. Плотно сжав губы, я подняла голову вверх и, прикрыв глаза, выпустила слезы наружу. Они бесшумно скатывались по моим щекам, а меня всё больше и больше пробирала дрожь. Мой брат был верующим, был православным и погиб от рук Ангела, Воина Господнего. Что за несправедливость! Где в этом всём Бог?! За что, черт возьми?! Я всё ещё не верю, что его нет, моего мальчика больше нет. Кажется, что он сейчас встанет, засмеется своим заливистым смехом и скажет: «Что, придурки, купились?» О, как я молила Бога, чтобы так и произошло. Да, атеист молился Богу. Потому что боль, которую испытываешь при потере любимого человека, не стерпит представитель любой веры. Католик, православный, мусульманин, буддист, каббалист — не важно, в какого Бога ты веришь. Всё равно больно, больно так, что не знаешь, сможешь ли ты дальше жить с этой болью. Кроули, обнимая меня за плечи, подвел меня к гробу, чтобы я смогла попрощаться. Вот он, мой любимый младший братец, который ещё вчера подшучивал надо мной, издевался и с горящими глазами рассказывал про свою новую подружку. Ещё вчера он был личностью, был любимцем многих, был моим надоедливым братцем, а теперь… Всего лишь сосуд, чья душа давно покинула этот жестокий мир. Наклонившись, я поцеловала его в лоб и, пытаясь сдержать слёзы, тихо сказала: — Ничего, братишка. Дорога в Рай тебе заказана, по-другому и не может быть. Оторвись там и за меня как следует, ладно? Покажи этим гадам крылатым, как надо развлекаться. Меня отвели назад, крышку гроба закрыли и стали его медленно опускать в разрытую могилу. Подумать только, я всегда считала, что первой уйду я. Думала, я же художник, а все художники спиваются или умирают от передоза. Да, скорее я, чем Крис. Но нет, злая судьба распорядилась иначе. Я хороню своего младшего брата, за которым следила с пеленок, с которым делилась игрушками. С которым прошла практически вся моя жизнь. Прощай, мой верный друг. Надеюсь, там тебе будет лучше. Я с мольбой посмотрела на Кроули, и тот, кивнув, отвел меня в сторону, под широкое дерево. Прислонившись к стволу дуба, я тяжело выдохнула, потирая виски. — Тебе плохо? — У меня такое чувство, будто это я умерла. — Я понимаю. — Разве демон может это понимать? — горько усмехнулась я, глядя куда-то в сторону. — С недавнего времени понимаю. Два идиота вернули мне совесть и чувства. — Как это мило — демон с чувствами. — Как ни парадоксально, но всё же это правда. — Он помолчал немного, обдумывая что-то. — Эмили, я понимаю, что сейчас не время и не место, но медлить я больше не намерен. Десять лет медлил. Я нахмурилась, не понимая, к чему он ведет. Не понимала до того момента, когда мужчина вытащил из внутреннего кармана пальто маленькую бархатную коробочку черного цвета. Удивленно вскинув брови, я снова посмотрела на Кроули, ожидая дальнейших объяснений. Но он молчал, глядя на эту коробочку. — Это то, о чем я подумала? — Возможно. Я уже давно перестал читать твои мысли. Осторожно взяв коробочку, я открыла её и около минуты сверлила взглядом золотое кольцо с черным камнем. Я снова посмотрела на Кроули, подумав о том, что неправильно поняла его. — Да, Эмили, я предлагаю тебе стать моей женой. У меня перехватило дыхание. Всё-таки я его правильно поняла. Пытаясь найти нужные слова, я приоткрыла рот, неуверенно говоря: — Мне нужно… — Никаких «Я подумаю». Решай сейчас: согласна или нет. Я выдохнула, пытаясь успокоиться. Я не люблю, когда меня ставят перед четким выбором, но и его понять можно. Я вспоминала все эти десять лет, каждый день и час. И последнее, что пришло ко мне в голову с воспоминаниями — голубые глаза. Нет, не голубые, а небесно-синие. Перед моими глазами стали проноситься события прошлой ночи. Я вспомнила ангела, который вскружил мне голову и которого я должна ненавидеть теперь. Но как же это сложно, вспоминая те слова, объятия и поцелуи, даже от воспоминания которых перехватывает дыхание. Нет, Эмили, это всё в прошлом, это чудовище убило твоего брата. Я не должна больше думать о нём. Особенно сейчас, после похорон Криса и предложения Кроули. Предложение, подумать только. А ведь ещё совсем недавно я мечтала об этом. Наконец, решив всё для себя, я выдохнула и тихо, но уверенно сказала: — Согласна.

***

Этот вечер я проводила одна: Кроули ушел по моей же просьбе, взяв с меня честное слово, что я не буду напиваться и резать себе вены. Я сидела в полумраке, приговорив уже третий стакан виски. Что ж, одно обещание я нарушила, ничего страшного, не впервые пьем. Телевизор всё ещё шумел, показывая очередной кровавый триллер. Потрескивал камин, метая искры на черную железную сетку, которая ограждает языки пламени от дорогого паркета. Карла запрыгнула ко мне на диван и, мурлыча, стала тереться о мою ногу, успокаивает. — Что, моя хорошая? — спросила я, погладив кошку по голове. — Грустно тебе, да? Вот и мне грустно. Я снова осушила стакан залпом и, поморщившись, посмотрела на огонь. Захотелось кинуть туда стакан, бутылку да и ещё что-то из мебели. Да, только пожара мне сегодня не хватало. Хуже и не может быть. Хотя, стоило мне так подумать, стало ещё хуже: в комнате раздался звук, от которого мне, мягко говоря, не по себе. Я не обернулась, я прекрасно знала, кто стоял за моей спиной. — Здравствуй, Эмили. — Ну, привет. — Я отпила ещё глоток и поморщилась. — Зачем пришел? — Я же обещал прийти. — Нахмурившись, Кастиил обошел диван и посмотрел мне в глаза. — Ты не хочешь меня видеть? — Издеваешься, — протянула я, ухмыльнувшись, и поднялась на ноги, немного пошатываясь. — Да я ненавижу тебя, убирайся к черту, пока цел! Мне стыдно, мне очень стыдно за себя перед братом за то, что я всё ещё думаю об этом ангеле. Он ничем не изменился, изменилась я, во мне сейчас бушует буря эмоций, и от этого мне только хуже. Я ненавижу его, мои руки так и ломит изувечить это до невозможности невинное и красивое лицо. Но вместе с этим, с этой ненавистью, во мне есть и другое чувство, которое я не могу объяснить или описать словами. Чувство настолько глубокое, что оно даже иногда перекрывает ту ненависть, что кипит во мне. Взъерошенные темные волосы, вечно стоящие дыбом, из-за чего их владелец напоминал мне только что подравшегося воробья. Синие-синие глаза, в которых, казалось, сосредоточилась вся боль и скорбь человечества. Этот нос, который мне показался очень даже смешным, из-за которого я называла Кастиила галчонком. Вечная трехдневная щетина, от которой мне было щекотно, и я смеялась. Бледные сухие губы, чьи прикосновения моё тело само по себе вспоминает с трепетом. На шее, будто медаль или орден, красуется синяк, поставленный мной, который ангел так и не захотел излечить. Этот наивный и непонимающий взгляд… Сердце упорно не верило в то, что этот мужчина мог сотворить то, за что я его теперь всей душой ненавижу. Хотя причем здесь сердце? — Эмили, что случилось? — «Что случилось»?! Я тебе расскажу, что случилось! Моего брата нашли сегодня мертвым, и это ты его убил! — Что ты такое говоришь? Зачем мне убивать твоего брата? Эмили, я поклялся защищать тебя… — Так вот какова твоя защита! Или это цена?! Мне плевать, какие у тебя были мотивы, я знаю, что это ты его убил! — С чего ты взяла? — На его теле метка Престола! Твоя метка! Она не позволила Кроули вернуть его! — Тебе Кроули про метку сказал… Эмили, я уже давно перестал быть Престолом. Мою благодать забрали, а вместе с ней и статус. Сейчас я не Престол, я бы не смог воспользоваться меткой. — Я не верю. — Я плакала, практически задыхаясь, с ненавистью глядя в эти, казалось бы, ничего не понимающие глаза. — Я ни единому слову твоему не верю. Убирайся прочь, Кастиил, и надейся на то, что мы никогда больше не встретимся. Потому что если встретимся, то я приложу все усилия, чтобы ты испытал на себе то, что чувствую я. Я клянусь в этом, я проклинаю тот день, когда встретила тебя. Когда-нибудь ты потеряешь дорогого тебе человека, того, кого ты любишь всем сердцем. И тогда ты узнаешь, как это больно. Клянусь, узнаешь. — Эмили… — Пошел вон! Убирайся! Кинутая подушка так и не достигла своей цели: Кастиил ушел, оставив на прощание лишь ненавистный мне шорох крыльев. Обессилев, я упала на колени и, упираясь лбом в ковер, сорвалась на крик. Почему мне так больно? Почему мне так больно от знания, кто именно убил моего брата? Я знаю Кастиила всего несколько дней, он вполне мог меня одурачить, только играя в такую искренность и невинность. Но мне больно, очень больно. До крика, а после и до хрипоты, ведь я кричала так долго и громко, что совсем посадила голос. Неистовое желание крушить всё вокруг захлестывает меня и переполняет каждую клеточку моего тела. Тело, прикосновения, слова… опять не то! Черт бы побрал этого ангела! Черт бы побрал всё на свете!

***

Я решительно не понимал того, что произошло. Единственное, что мне было ясно, — мне почему-то больно. Что-то защемило в области сердца, когда я понял, что Эмили не верит мне. И это чувство возобновилось с удвоенной силой, когда с её прекрасных уст слетело слово «ненавижу». Я даже прикрыл глаза, не понимая, что со мной. Казалось, ещё немного, и я просто буду не в состоянии выслушать её до конца. Неужели верно говорят люди, что слова могут ранить больнее оружия? Она не верит мне, не верит в то, что я не причастен к гибели её брата. И от этого ещё больнее. Я же поклялся ей, разве ей мало клятвы? Этой ночью, когда я ушел на зов Дина, я всего лишь помогал им в поисках Абаддон, хоть каком-то намеке на её деятельность. Но уж точно никого не убивал. Кристофера уже похоронили, я не могу проверить, правду ли Кроули сказал о метке Престола. Я практически никогда не пользовался ей, о ней мало кто знает, это заклинание забирает достаточно много сил, но было очень действенно, если я желал быстро, мучительно и необратимо убить своего врага. А желал я этого очень редко. Да я никогда этого не желал, но в нескольких случаях по распоряжению Небес мне приходилось прибегать к подобному методу. Не зная, что делать, я вернулся к Винчестерам. Застал я только Дина: он стоял, прислонившись к капоту машины, и смотрел на реку, переливающуюся в лучах полной луны. Сэм, по всей видимости, находится либо в убежище Просвещенных, либо в каком-то из недалеких мотелей этого города. Осмотревшись по сторонам, я подошел к старому другу, тоже посмотрев на потемневшую ночью воду. Дин только коротко посмотрел на меня, приветственно улыбнувшись, но что-то в этой улыбке было горестным, пока непонятным мне. Похоже, охотник уже привык, что я могу появиться где угодно. — Где Сэм? — заговорил я, не отрывая взгляда от воды. — В номере остался, сопит в тряпочку, ну а мне, — Дин закатил рукав рубашки, осмотрев краснеющий символ на руке, — мне не до сна. — Ты знаешь моё мнение насчет метки Каина. — Знаю, но ничего уже с этим не сделать. Надо довести дело до конца, а там… — Он помолчал и, тяжело вздохнув, посмотрел на меня. — Ты-то как? — Я не знаю. — Только не начинай опять рассказ о том, как пришел в спальню, а там на тебя набросилась кошка. Я в такие сказки лет с восьми не верю. — Хорошо, Дин, прошлую ночь я провел с девушкой, — немного раздраженно ответил я, сам не ожидая от себя этой злобы. — Это я понял, не вчера родился. Ну так что, святая ты наша невинность, я надеюсь, нагрешил ты не только за всё время целомудрия, но ещё и на тысячелетия вперед? — Я всё ещё девственник, если ты об этом. — Да ну нет. Неужели… — Нет, Дин, с физиологией у нас обоих всё в порядке. — Нахмурившись, я посмотрел на него. — Ты же об этом хотел спросить? — В общем, да. Надо же, научился меня понимать. — С трудом. Я снова отвернулся, вновь попадая в завораживающий плен поблескивающих волн. Лунные лучи падали мне и старшему Винчестеру на лицо, возвращая меня мысленно в прошлую ночь.

***Ночью ранее***

Сколько же новых чувств и эмоций я испытал. Насколько теплым было ощущение, когда Эмили заснула в моих объятиях, прижимаясь ко мне всем телом и забывая о своих сновидениях, что не давали спать. Тогда она верила мне, верила в то, что я смогу защитить её даже от самого страшного кошмара. И я верил в это. Тогда, когда девушка уже мирно сопела мне в ухо, опаляя горячим дыханием, иногда доводя этим до легкой дрожи, я понял, насколько мне хорошо с ней. Повернув к ней голову, я с какой-то неожиданной для себя нежностью просто наблюдал за тем, как она спит. Она так крепко прижималась ко мне даже во сне, из-за чего создавалось впечатление, что она меня никогда не отпустит. И пусть, пусть эта ночь продлится хоть целую вечность. Девушка буквально на секунду открыла глаза, посмотрев на меня, и снова заснула, приятно потершись носом о мою щеку. Солнце уже почти взошло, и только его лучи стали мягко падать на пол в комнате и кровать, где мы лежали. Мне отчего-то так приятно говорить слово «мы». Безумно приятно, как и обнимать её, и впадать в легкую дрему, совсем несвойственную ангелам. Но я, наконец, за такое долгое время могу спокойно прикрыть глаза, находясь рядом с кем-то и не боясь, что мне тут же воткнут клинок в сердце. Я понял, что такое — засыпать с кем-то. Просто засыпать, без какого-то пошлого подтекста. Засыпать вместе, как мне кажется, — это грань доверия между двумя существами, пусть даже такими разными.

***

— Эй, Кас, где ты витаешь? — Что? — переспросил я у Дина, выйдя из этого дурацкого состояния, когда ничего не видишь и не слышишь вокруг. — Я спрашивал, расскажешь ли ты мне об этой таинственной незнакомке. — Её зовут Эмили, она художница и она, — я, сам того не ожидая, вздохнул, чуть улыбнувшись, — она удивительная. Я не могу объяснить, почему именно, но говорю тебе, не сомневаясь, — она удивительная девушка, самая удивительная из всех. — Сказал девственник, который к женщине и подойти боится. А? Чего нам стоил тот поход в бордель? — Я помню, Дин, прекрасно помню. Но здесь всё же совсем иное. Иногда мне кажется, что только ради одной её улыбки я готов на всё. От её взгляда я теряюсь, а от прикосновений, похоже, схожу с ума, теряя голову. — Кас, ты… — Я пообещал ей никогда не влюбляться в неё. — Я опустил голову, прикрыв глаза и сжимая кулаки. — Но, похоже, я не в силах сдержать слово.