Когда расцветают пионы

— Снято! — крикнул режиссер, чуть привстав из своего кресла. Свет прожекторов погас, оставив студию в привычном освещении светодиодных ламп, и массовка, так рьяно аплодирующая мне, начала потихоньку расходиться. Весь театральный мир телепередачи тут же погас, я снова слышала гул аппаратуры и писк мониторов, видела, как стажеры носятся с косметичками и картонными подстаканниками с кофе. Жизнерадостная улыбка ведущей тут же сменилась недовольной гримасой, и женщина стала отчитывать робкую помощницу за то, что в её кофе больше сахара, чем нужно. Я опустила взгляд на свои колени, чтобы не следить за бегающим персоналом. Только что меня публично унизили на глазах у тысяч людей, но я продолжала улыбаться, как бы гадко на душе ни было. А есть ли у меня вообще душа, если я так поступаю с теми, кто мне дорог?

***

Вернувшись из своего штаба, я присел на лавку у номера Винчестеров. Мотель был спланирован так, что каждый номер находился в отдельном коттедже, что вполне удобно. Прошло три дня с тех пор, как я в последний раз видел Эмили. Я считаю дни, я не могу спокойно произносить её имя, воспоминания хранят её образ. Неужели я снова обезумел? Странная вещь — воспоминания. Они всегда проносятся перед глазами, как кинопленка, когда ты, наоборот, хочешь забыть всё это. Забыть огненные отблески её локонов, на которые падали лунные лучи. Её горящие жизнью светло-карие глаза. Эти смешные рыжие веснушки на её щеках, которых она так стеснялась. Её губы, шея, плечи, руки, линии тела… Я мотнул головой, пытаясь отряхнуть всплывающие воспоминания той ночи. Что же творится? Раньше я был воином, исполняющим свой долг. Пусть я исполнял и жестокие, и ложные приказы, но я, по крайней мере, знал, кто я такой. Или что я такое. А сейчас я ни в чем не уверен, мир разбивается вдребезги на моих глазах, но я ничего не делаю, потому что боюсь ошибиться. Снова. Зачем меня вечно воскрешать, если я делаю только хуже себе и всему миру? Правильно однажды сказал Дин: я не ангел, я «ребенок в плащике». Знал бы я, зачем Господу понадобился такой солдат. Дверь коттеджа тихо отворилась, своим скрипом выдергивая из своих мыслей и воспоминаний, и оттуда показался Сэм, удрученный чем-то. — Кас, думаю, ты должен это видеть. Что именно? А, хотя какая разница, чем мне заниматься? Уж лучше что-то там увидеть, чем вновь и вновь вспоминать человека, которому я безразличен. Кивнув, я поднялся и последовал за младшим Винчестером, прикрывшим за мной дверь. Дин сидел в кресле, хмуро глядя в телевизор и, увидев меня, начал шарить руками по подлокотнику в поисках, вероятно, пульта. — Зачем ты его позвал? Кас, не думаю, что… Я уже не слушал. Я смотрел в экран телевизора, застыв на месте. Только что я радовался, что меня отвлекут от мыслей об Эмили, как судьба тут же делает мне новый удар под дых. Вот она, девушка, которой принадлежит большая часть моих мыслей. Улыбается в ответ на приветствие ведущей телепередачи, немного краснея от аплодисментов из зала. Почему-то именно такой я её запомнил: улыбчивой, с горящими глазами, будто в их радужках зажгли бенгальские огни. Но не той, в лесу, с холодным взглядом и жесткой речью. Хотя я видел по её глазам, что это была всего лишь маска. Именно поэтому я запомнил более светлый её образ. И зачем людям эти маски? Мне кажется, они только мешают жить, закрывая глаза на правду. — Итак, уважаемые зрители, сегодня у нас в гостях известная художница из солнечной Филадельфии. Поприветствуйте, Эмили Лоуренс! — Джуди, Вы мне льстите, я известна в очень узком кругу ценителей фотореализма. — И всё же Вы здесь, а значит, не перевелись на земле ценители современного искусства. Скажите, Эмили, почему Вы выбрали именно этот стиль? — Я не люблю неточностей. — Девушка немного прищурилась, изредка жестикулируя сложенными на коленях руками. — Фотографии вскоре выцветают и теряют свои краски, но картины, по моему мнению, вечны. Ведь есть же экспонаты, которым больше двух, а то и более, тысяч лет. Когда я пишу портреты, я смотрю человеку в глаза и вижу его душу. Создается незримая связь художника и натурщика. Поэтому я, собственно, и выбрала искусство своей профессией. Хотя, нет, это даже не профессия. Искусство — это моя жизнь. — Кстати, о Вашей жизни. — Ведущая пробежалась взглядом по листу в её руках. — Как недавно стало известно, Вас, Эмили, можно поздравить с помолвкой? — Да, можно. — Эмили засмеялась, но что-то в её облике поменялось: ей не нравилось, что ведущая затронула эту тему. — А как Ваши родители отреагировали на то, что их дочь выходит замуж за состоятельного мужчину, старше неё практически в два раза? — Я думаю, что узнаю это после выхода Вашей передачи. — Простите за вопрос, но это действительно помолвка в оригинальном понимании или скорее деловая сделка? — Джуди, поверьте, у меня вполне достаточно средств, чтобы обеспечивать себя самой. Так что это действительно помолвка во всех пониманиях. — Странно… — Что странного? — Эмили нахмурилась, напрягшись. — В Интернет недавно попало Ваше фото недельной давности. Оно сделано в православной церкви Филадельфии. Прокомментируете? Дин присвистнул, Сэм удивленно моргнул, ну а я, краснея, опустил взгляд, теряясь им где-то в полу. На экране рядом с ведущей появился снимок, а на нём — запутавшаяся девушка и бестолковый ангел. Вероятно, я настолько был увлечен общением с Эмили, что не смог почувствовать чужого присутствия. Это был тот самый, второй по счету поцелуй, о котором, по сути, я сам попросил. Было безумно стыдно, как, впрочем, и сейчас, но и приятно. Подняв взгляд, я вновь увидел Эмили. Она злилась, но, похоже, никто не хотел этого замечать. Волна противоречащих эмоций накрыла её с головой, и я вижу это, я умею видеть душу. — Я вижу, вы везде достанете, — сказала она, горько усмехнувшись. — Это разве нужно комментировать? — Ну, я сомневаюсь, что каждая влюбленная невеста накануне свадьбы идет в церковь, чтобы встретиться с неизвестным брюнетом в бежевом тренче. — В любом случае это перевернутая страница моей жизни. Всё это в прошлом и не имело никакого значения. Интрижка, если хотите. Я же художник, мне по статусу положено иметь уйму любовников. Но теперь всё прошлом, можно сказать, что я остепенилась. Я уже давно была влюблена в своего нынешнего жениха, так что теперь, кроме него, мне никто не нужен. Дин, наконец найдя пульт, выключил телевизор, но было уже поздно. Винчестеры с опаской смотрели на меня, а я прикрыл глаза, тщетно пытаясь сохранять самообладание. Сердце без устали стучало о грудную клетку, труднее дышать. Любовь — это не чувство, это болезнь, способная поразить даже такое могущественное существо, как ангел. Перевернув стул, на который опирался рукой, я быстро вышел из номера, впервые не взлетая, а выбегая прочь. Дин хотел подняться и догнать меня, но его остановил брат, сказав, что лучше мне побыть одному. Добежав до набережной, я остановился лишь тогда, когда ударился животом о перила, чуть не перецепившись через них. Правильно, Кастиил, разбейся с горя о скалы. Надо же, я уже сам с собой разговариваю и даже иронизирую. Точно болезнь. Опустив голову, я стал вновь принимать попытки успокоиться. Как же я хочу, чтобы мне стало безразлично всё это. Однажды у меня уже было такое состояние — полная отрешенность от мира. И было совсем недавно. Проверив свои карманы на наличие денег, которые мне оставлял Дин «на всякий случай», я оглянулся по сторонам и решил, что тот самый «случай» настал. И снова, глядя на мир сквозь дымку хмеля, я пришел к ней. На этот раз я был осторожнее — Эмили не могла меня видеть. Я хотел лишь снова увидеть её, и не важно, что она сказала. Девушка сидела в слабом свету прикроватной лампы, забравшись с ногами в кресло и кутаясь в белый махровый халат. Рядом стоит недопитая бутылка вина, один бокал, второй она держит в руке, тихо всхлипывая. Огненные волосы заколоты, из светло-карих глаз льются слёзы, а веснушки исчезли куда-то. Я просто наблюдал за ней, мне этого было вполне достаточно. Просто убедиться, что с ней всё в порядке. Хотя о каком порядке может идти речь, если она плачет? Эмили достала из кармана халата узкий сверток белой бумаги и, поднеся его к губам, подожгла другой конец. Я не знал, что она делает, но запах дыма, начавшего исходить от свертка, мне точно не нравился. Это даже не табак, о котором я хоть что-то слышал. Через несколько минут тишины я вздрогнул: Эмили вдруг рассмеялась. Звонко, но всё же нездорово, болезненно, с какой-то горечью. Резко поднявшись, она взяла свой телефон и, после нескольких тщетных попыток попасть пальцем на кнопку, включила какую-то песню на английском языке, но с испанскими мотивами. Оставшись в ночной рубашке, девушка начала кружиться и махать халатом, будто тореадор — красной тряпкой. Отбросив ткань в сторону, Эмили продолжила танцевать, хлопая в ладоши на манер испанских танцев. — Ahhh, America, Americano! Я не знаю, что с ней происходило, ведь тоже не особо мог трезво оценивать ситуацию. Не побывав в нескольких барах, я бы смог определить, что за наполняющие были у того свертка. А сейчас я просто наблюдал за действиями девушки, иногда хмурясь или вздрагивая, когда Эмили запрыгивала на кофейный стол или кровать. Она снова засмеялась, подняв голову, и вдруг подбежала к окну, открыв его нараспашку. В комнату ворвался холодный ветер, всколыхнув её огненные волосы, которые она в танце уже успела распустить. Девушка как-то странно ухмыльнулась и, покачиваясь, залезла на подоконник. Теперь мне это уже не нравится. Её тело качается из стороны в сторону в такт музыке, из-за чего один раз Эмили чуть не упала прямо в открытое окно. Моё сердце дрогнуло, и я шагнул ближе, но всё же не решаясь показаться ей. Я испугался, я искренне испугался и признаю это. — В чем смысл жизни, если знаешь, что твоя душа уже принадлежит Аду? — спросила она, похоже, сама у себя. — Совсем неинтересно. Так страшно. И холодно. Мне так холодно. Но теперь есть ты, и я уже не боюсь. Ты ведь научишь меня летать? Сказав это, Эмили отпустила оконную раму и, подняв ногу, вдруг шагнула вперед. Сколько же я потом винил себя за то, что был пьян и моя реакция замедлилась. Когда я очнулся, было слишком поздно — какая-то женщина на улице подняла крик и просила вызвать «скорую». Взмахнув крыльями, я очутился возле Эмили, лежащей на асфальте, и присел рядом с ней на корточки. Она плакала и улыбалась одновременно, с её губ стекала струйка крови. — Что же ты наделала? — тихо прошептал я и прикоснулся двумя пальцами к её лбу. Я не могу исцелить её полностью: много людей видели её падение, совсем близко слышится вой сирен «скорой помощи», могут возникнуть вопросы. Но я приложил достаточно усилий, чтобы с оставшимися ранениями врачи справились без осложнений. Хотя можно и по-другому. Я же ангел, хоть падший, но всё же ангел. Рядом с Эмили появилась другая девушка, тоже выбросившаяся из окна, только в Нью-Джерси. Всё замерло, люди замерли, даже воздух. Я осторожно поднял Эмили на руки и, взмахнув крыльями, исчез, вновь вернув времени свой привычный ритм. Мне пришлось вернуть её обратно в номер этого отеля, иначе по пробуждению у Эмили началась бы паника. Такая спокойная, она заснула после исцеления и вряд ли завтра вспомнит о случившемся. И обо мне, о том, что я был здесь. Бережно уложив девушку в постель, я присел рядом, чтобы убедиться, что не упустил ни одного ранения. Нет, всё хорошо, она здорова и невредима, пусть я чувствую вдруг нахлынувшую слабость. Вдруг мне стало больно от спертого городского воздуха, легкие пронзила боль, и я согнулся, зайдясь в тихом кашле. Я не понимаю, что со мной. Выпрямившись, я с ужасом посмотрел на окровавленную ладонь и стал бороться с новым приступом. Кажется, мои силы кончаются, как и моё время. Наклонившись, я мягко поцеловал Эмили в уголок губ и тут же исчез, взмахнув ослабшими крыльями. Оказался я в каком-то лесу, неизвестном мне. Упершись лбом в ствол дерева, я пытался отдышаться, ведь воздуха не хватало, будто я только скрылся от погони. Лес встретил меня холодным потоком ветра, от которого я задрожал ещё больше. Где-то льется вода, значит, мне нужно туда. Собравшись с силами, я сделал несколько шагов, хватаясь руками за мощные стволы сосен. Тяжело идти, моё тело перестало меня слушать. Дыхание снова перехватывает, и я останавливаюсь, вновь закашляв. Снова кровь, она дерет мне горло, будто тысяча ножей. Мне больно дышать, я задыхаюсь. Нужно к воде. Наконец я дошел до берега и, не найдя ничего в качестве опоры, опустился на колени у самой воды. Умыв разгоряченное лицо, я упал на спину, не в силах пошевелиться. Благодать горит внутри меня, захватывая языками пламени моё тело. Мой вессель горит изнутри, ведь это чужая благодать, не моя. Ничего. Ничего, справлюсь. Нельзя бросать всё на полпути. Немного времени у меня ещё есть. Снова закашляв, я глупо улыбнулся, вспомнив одну из песен. Ведь теперь стараниями Метатрона я знаю все фильмы, книги и песни. И теперь я понимаю, почему пение так греет людям сердца. Потому что оно может выражать те эмоции, спрятанные глубоко внутри. Чуть прочистив горло, я едва слышно прошептал: — Будут кукольные беды, будут сказочные сны, Полуночные беседы в ожидании весны. Под игрушечной одеждой — пластилиновая кровь, В сердце, слепленном небрежно, настоящая любовь…

***

Я проснулась, резко вскочив на кровати. Сердце колотилось, как у заправского марафонца, ведь проснулась я от кошмаров. Прикрыв глаза, я попыталась вспомнить, что происходило до того, как я заснула. Но не помнила ничего, кроме осушенной бутылки вина. Видимо, захмелела и уползла спать от греха подальше. Так даже лучше. Лучше того, что мне снилось. Какие-то испанцы, наркотики, полёт, вой сирен и чей-то голос… Чей-то поцелуй… Приснится же. Мотнув головой, я взяла с тумбочки стакан воды и осушила его залпом. В горле пересохло, голова болит страшно. Здравствуй, похмелье, давно не виделись. Нужно ещё поспать. Укутавшись с головой в одеяло, я закрыла глаза, тут же погружаясь в темный мир сновидений.

***

Огненный закат слепил мне глаза, а ветер беспардонно расплетал короткую косу, раскидывая темно-рыжие локоны по плечам. Мне было некомфортно в этом белом платье с черным корсетом, который туго стягивает мне талию. Юбка едва достает до колен, и платье скорее напоминает кукольное. Я сама похожа на куклу. На моем лице фарфоровая маска, а на ней — злая ухмылка. Я хочу снять её, мне не нравится она, но руки неподвижны, будто тоже из фарфора. Вот так и стою, чуть склонив голову набок, опустив глаза, руки немного приподняты в немом вопросе. Странный треск выводит меня из апатии, и я поднимаю голову. И вижу его, стоящего на краю обрыва. Прямо перед закатом солнце останавливается на уровне его головы, складываясь в слепящий нимб. А крылья, черные крылья горят. Я открываю рот, но не могу произнести и слова: не позволяет маска. Я всего в нескольких шагах от него, но кажется, что так далеко. Кастиил сам подходит ко мне, а я пугаюсь: насколько не похож он на себя. Слишком бледный, будто и вовсе могильно-серый. Он молчит, просто смотрит на меня, а мне почему-то хочется плакать. Ангел осторожно берет меня за руку, и я вздрогнула: холодный. Мне почему-то страшно и всё больше хочется лить слёзы. Кастиил наклоняется и, прикрыв глаза, целует мою маску на уровне губ. Сердце начинает биться чаще, дыхание сбивается. Вдруг я слышу треск — фарфор раскололся, распадаясь на осколки, поранив при этом ангела. Из ссадины на его губе полилась кровь, тонкой струйкой прокладывая путь к подбородку, шее, а потом скрывшись за воротником рубашки. Я хотела вскрикнуть, когда увидела большое расползающееся бордовое пятно, разъедающее белизну ткани. Кастиил почему-то был спокоен, а может, мне просто показалось. Чуть отстранившись, он поцеловал меня в висок и стал отходить назад. Мелкие камушки посыпались с обрыва, и я всё-таки вскрикнула: — Осторожно! Ангел улыбнулся мне в ответ. Так тепло, так ласково и так тоскливо, как никто мне не улыбался. По моим щекам полились слёзы, я не могла сдвинуться с места, лишь слабо протянула руку. Кастиил же развел руки в стороны. Нет, этот жест не был предназначен для объятий. Он был предназначен для полета. Что-то вспыхнуло огнем в его груди, небесно-синие глаза сверкнули перед тем, как закрыться. Ещё секунда — и ангел, широко расправив догорающие крылья, упал назад, в пропасть. Дыхание перехватило, я сделала вдох, но выдоха не последовало. Опустившись на колени, я подняла осколки маски и перевернула их. На губах остался след от пепла…