Когда расцветают пионы

Часы тянулись как никогда медленно. Для меня — существа, прожившего миллиарды лет — казалось бы, ничего не стоит подождать несколько часов, но как же мучительно ожидание, когда от каждой секунды зависит жизнь дорогого сердцу человека. Я понял это, я осознал, как ценно время и как его становится бесконечно мало, когда выскальзывает из рук чья-то жизнь. Сколько я корил себя за то, что повел Эмили в этот парк, что не успел вовремя среагировать, что эта пуля попала не в меня. Зачем, вот зачем она стала передо мной? Пуля, выплавленная из ангельского клинка, предназначалась мне, не ей. Она уберегла мою жизнь ценой своей, не задумываясь ни на секунду. Это я ангел-хранитель, это я должен защищать её, а не наоборот. В палату зашел врач, и я тут же поднялся, силясь побороть желание сорваться с места. Он медлил, он оттягивал время, играя на моих чувствах, как на струнах. А я лишь молил о том, чтобы не услышать, что Эмили отдала за меня жизнь, ведь теперь, на исходе сил, ничего с этим сделать я уже не смогу. Наконец, доктор приоткрыл рот, а я затаил дыхание, не решаясь даже пошевелиться. — Пуля прошла навылет через обе ладони и, — он выдохнул, посмотрев на меня, — застряла в ребре. В сантиметре от сердца. Вашей подруге повезло, правда, ребро сломано и осколок повредил легкое, но это пустяки по сравнению с тем, что могло бы быть. Я прикрыл глаза, опустившись обратно на больничную койку. Жива. Моё собственное сердце вновь забилось с удвоенной силой, а само тело пробрала неожиданная слабость. Она жива — это главное. Так не может продолжаться, Кроули пересек все границы. — Чего только не сделают эти чокнутые фанатики, — продолжил врач. — В меня стреляли. Не в неё… — Ваша подруга в соседней палате, можете поблагодарить за спасенную жизнь. С Вашим состоянием такую операцию Вы бы не перенесли. И передайте ей, что не стоит так играться со смертью. — Передам. Спасибо. — Я посмотрел на мужчину, и тот, кивнув, ушёл. Я должен увидеть её. Поблагодарить, но всё же и отругать за такой неосмотрительный поступок. Хотя, если задуматься, я бы поступил точно так же. Если бы я не отвлекся на посторонний звук тогда… Поднявшись на ноги, я постарался успокоиться и пошел в палату к Эмили, обеспокоенный её состоянием. Девушка лежала с закрытыми глазами, благо маски на ней не было, что уже лучше. Я всё ещё с отвращением вспоминаю ощущения после аппарата искусственного дыхания. Жива, дышит, просто спит. Я подошел и, присев на самый край рядом с ней, взял её руку в свои. Эмили тут же нахмурилась и открыла глаза, как-то неестественно посмотрев на меня. Её ладонь выскользнула из моих рук, что удивило меня. Я рад её видеть, рад, что она жива, но почему-то не вижу в её глазах того же. Наклонившись, я хотел поцеловать её, но Эмили отвернулась от меня к стене, сжавшись в комок. — Эмили, что случилось? — Уходи, пожалуйста, — тихо прошептала она, зажмурившись. — Я не хочу никого видеть. — Эмили… — Пошел вон! — крикнула девушка и заплакала, согнувшись сильнее. — Но… — Ты слышал её, она не хочет тебя видеть. — Как же я ненавижу этот голос. Я обернулся и гневно посмотрел на появившегося в дверях Кроули. Он ликовал, хотя я ни за что не поверю, что такое состояние Эмили не обошлось без него. Да и вообще она была бы здорова, если бы не его подручный. Не сдержав эмоций, я сорвался с места и остановился на пороге, не понимая, куда делся демон. Впрочем, это похоже на него: всегда сбегает, как последний трус. Вдруг я зашипел от резкой головной боли, пульсирующей в висках, будто в моей голове взрываются снаряды. — И чему тебя только Винчестеры учат? — раздался голос в моей голове. — Ай-яй-яй, ангел, никакого воспитания. Если хочешь разобраться — не на людях, — спускайся в паркинг. Надеюсь, пернатый, не нужно объяснять, что это такое? Кинув омраченный ненавистью к демону взгляд в сторону Эмили, я направился к указанному месту, ведь за это время достаточно хорошо изучил здание больницы по схеме аварийных выходов, висящей в моей палате. Его же исцелял Сэм, пусть и не полностью. В Кроули должна остаться хоть какая-то капля человечности, неужели ему настолько плевать на то, что чувствует Эмили? Я спустился на лифте к темной автостоянке, освещенной только тусклыми лампами, которые давно пора уже заменить. Я понимаю, что это рисково — идти на встречу с Королем Ада безоружным и тем более слабым, но ради Эмили я готов на всё. Лампы замигали, и я прислонился спиной к бетонной колонне, чтобы, в случае чего, на меня не смогли напасть сзади. Послышался смех. Неужели этот демон считает, что меня можно запугать таким дешевым номером? Я лишь стал озираться по сторонам, ожидая его появления. Наконец, Кроули соизволил предстать передо мной. Признаться, я был удивлен, что он явился в нескольких метрах напротив меня, а не, скажем, сбоку, нанеся удар под дых. Это ведь так в его стиле. — И что ж тебе, пернатый, в подвале не сиделось? Я отошел от колонны, а зря: Кроули стал ходить вокруг меня, что действовало на нервы. Самый мерзкий демон из всех. Повторив его действие, я тоже пошел по кругу в обратную сторону, не разрывая зрительную связь. Я ему не доверяю, он не доверяет мне, вот и ходим, как два одичавших пса, в ожидании атаки противника. — То же самое могу спросить у тебя. До сих пор не понимаю, чем руководствовались Винчестеры, отпуская тебя. — Понимаешь, просто их крылатый мальчик на побегушках был временно недоступен, так что они решили, что Король Ада в помощниках куда полезнее общипанного Каса, нашедшего себя в сфере обслуживания автозаправки. Знает, где ударить побольнее. Я и сам знаю, что не особо помог Винчестерам и что они отдалились от меня. Особенно Дин, зовущий на помощь теперь не меня, а Кроули. — И теперь на побегушках ты. — Я быстро нашел ответ и, ухмыльнувшись, наблюдал за тем, как осекся демон. — Я-то привык подчиняться, мне миллиарды лет отдавали приказы, но твоя корона, похоже, уже давно отдана более подходящему на эту должность в Аду демону. А, Кроули? Каково осознавать, что тебя по силам и власти обходит женщина? Слышал, в Аду теперь совсем другие порядки и мало кто вспоминает о лже-Короле. — Заткнись! Я усмехнулся, покачав головой. Неужели он думал, что мне будет нечего ответить? Его положение куда плачевнее моего, пусть я даже и умираю. Если Абаддон найдет Кроули, я уверен, пытки Ада ему покажутся игрушками по сравнению с тем, на что способен Рыцарь Ада. — Отпусти Эмили. — А её никто не держит. Пойди и спроси у неё, держит ли её кто-то. Ах да, — Кроули ухмыльнулся, — она же не хочет тебя видеть. Какая жалость. — Что ты сделал с ней?! — Не выдержав, я толкнул демона к колонне и поднял его над землей за воротник пиджака. — Сколько эмоций. Поберег бы себя, нервные клетки не восстанавливаются. Да и ты же у нас теперь сердечник. — Говори! — С ней пока что ничего не сделал. Но вот с тобой… — Он приподнял руку и сжал её в кулак. Боль. Она парализует тело и разум, выставляя на передний план только основные инстинкты. Отойдя на несколько шагов, я упал на колени, не понимая, что со мной происходит. Невыносимая боль в груди и невозможность сделать хоть один вдох. А Кроули смеется, сильнее сжимая кулак. — Это, мой пернатый друг, называется «инфаркт». Банально, но есть и плюсы: от возникновения симптомов до смерти могут тянуться часы. А что, если мы добавим, скажем, ещё и рак лёгких? Четвертую стадию, зачем мелочиться, правда? Новый приступ боли — и я снова задыхаюсь, поперхнувшись собственной кровью. Боль пронзает всё тело, а остатки благодати тщетно пытаются сопротивляться насланным болезням. У меня слишком мало сил, чтобы что-то предпринять. Я никак не могу остановить кашель, силясь не выплюнуть чего нужного. — Она продала мне душу, пернатый ты идиот! Десять лет назад, подписывая «контракт с арт-студией», она подписала себе приговор! С самого начала Эмили Лоуренс была в моей власти, и ты ничего не сделаешь с этим! Очень скоро действие контракта закончится, и тогда… Хотя зачем тебе рассказывать? И знаешь, что её напугало больше всего? Не угрозы, не крики и даже не насилие. Эту влюбленную дуру напугало то, что я собирался сделать с тобой! Так что, дружок, дам тебе совет: держись от Эмили подальше, если не хочешь, чтобы она жила тысячи лет, умываясь каждый день твоей же кровью. Если ты хорошо её знаешь, ты должен понимать, что для неё это будет хуже любой известной Аду пытки. Он исчез, как и исчезли смертельные болезни, от которых я и согнулся на полу. Боль оставалась, но не такая существенная, как была минуту назад. Сделав над собой усилие, я поднялся сквозь боль на ноги и, потратив последние силы, перенесся в палату Эмили. Единственное, что я увидел перед тем, как потерять сознание, — на пустой больничной койке белый листок бумаги. Дальше слабость и темнота. Нет, только не сейчас.

***

— Кас! Кас, давай, подъем! Спящая красавица, я твою принцессу искать не буду! Опять боль, пульсирующая в голове. Открыв глаза, я не вижу ничего, кроме размытых очертаний больничной лампы. Когда-нибудь закончится этот кошмар? Кажется, будто я пролежал целую вечность, ведь несколько минут не мог даже пошевелиться. Тело будто налилось свинцом, придавленное вдобавок огромной бетонной плитой. Что-то рано я задумался о бетонных плитах. Моргнув несколько раз, я всё-таки смог приподняться на локтях, что стоило мне невероятных усилий. Я практически не чувствую благодати внутри меня. Хотя нет, всё же остался какой-то осколок, который всё ещё жжет мой вессель изнутри. Рядом с больничной койкой стояли Винчестеры; видимо, это Дин назвал меня девушкой из детской сказки. — Ну наконец-то, и года не прошло! Кас, мерзавец крылатый, ты два дня провалялся! — Что? Который час? — Два часа дня, Кас. — Сэм посмотрел на часы. — И, кстати, привет. — Два часа… Где Эмили? Она должна прийти, она всегда приходит в это время. — Начинается, — раздраженно протянул Дин, посмотрев в сторону. — «Эмили придет, Эмили придет». Кас, что ж ты как собака на привязи? Не придет она больше. Не сегодня точно. — Не понимаю… — Местные газеты трубят о том, что у Эмили Лоуренс через неделю свадьба. Угомонись, пока не поздно. Похоже, что ей прекрасно и без тебя живется. — Нет, этого нельзя допустить. — Я стал подниматься, но старший Винчестер вновь усадил меня обратно. — Дин, ты не понимаешь! Она не по своему желанию выходит замуж. Она рушит свою жизнь, чтобы сохранить мою!

***

Так сложно улыбаться, когда сердце разрывается на части. Сложно бороться с воспоминаниями и мыслями, не дающими покоя. Стыд — кружиться в свадебном платье перед подругами, а в мыслях снова и снова возвращаться в тот лес у реки. Никогда не задумывалась, что значит «тянуться душой». Моя душа, заточенная в золотую клетку, тянется на свободу. К нему, к любимому тянется, хоть и знает, что этого расстояния ей никогда не преодолеть. Подруги смеются, обсуждая какой-то сюрприз, ожидающий меня после торжества, то есть в так называемую брачную ночь. Им весело, а мне не по себе, но не от будущего, а от прошлого. От прошлой ночи. Лучше бы забыть, но что поделать, если так сложилась моя судьба? Я лишь молюсь, чтобы тот, кого я люблю, быстрее забыл обо мне и стал по-настоящему счастливым. Как же я скучаю… Всё это кажется таким нелепым: эти наигранные улыбки, этот девичник, это платье. Совсем не о таком я когда-то мечтала. Тугой корсет, обшитый камнями и жемчугом, которые складываются в восточный узор; пышная юбка из нескольких слоев нежного шелка. Белоснежное, пышное, совсем не такое, каким я его представляла. Подруги уже знатно охмелели, поэтому начали расходиться по домам: их забирали мужья. Мама вышла из кухни, отнеся посуду в мойку. Мы всегда удивлялись, как Крис на неё похож… был. Ярко-рыжие локоны аккуратно заколоты «крабиком», на щеках гордо красуются веснушки, которых мать никогда не стыдилась, зеленые глаза горят ярче, чем у моих ровесниц, а тонкую фигуру подчеркивает приталенное черное платье. Розалин улыбается устало и с еле заметными слезами на глазах смотрит на меня, подошедшую к зеркалу. Она всегда мечтала о том, чтобы я удачно вышла замуж и остепенилась, наконец. Кому понравится дочь, меняющая мужчин чаще перчаток и вечно пропадающая на тусовках? Эх, мама, знала бы ты, как мне плохо сейчас и как я тоскую по тому беззаботному времени. Женщина подошла ко мне и, став рядом, мягко обняла за плечи, а я лишь слабо улыбнулась. — Невеста, поверить не могу… — Не ты одна, мам, не ты одна. — Что с тобой, чего грустная такая? — Ничего, всё хорошо. Предсвадебный мандраж, бывает такое. — Да нет, здесь другое. Видела я сегодня, как ты на своего жениха смотрела, когда он тебя подругам «передавал». От твоего отца я взгляда оторвать не могла, мы полчаса прощались перед тем, как я пошла на девичник. В твоих глазах есть огонь, но, похоже, адресован он совсем другому человеку. — Не думала, что у меня в семье столько психологов, — раздраженно ответила я, вырвавшись. — Мам, ты хотела, чтобы я вышла замуж? Вот она я, стою перед тобой в свадебном платье! Какая разница, есть огонь или нет?! Перестаньте меня учить жить! Вы все! Вы ничего не понимаете! Только и знаете, что в душу лезть! Да, я люблю другого, но это ничего не значит, я выхожу замуж, потому что… да потому что так нужно! — Доченька моя… — Уходи, мама, пожалуйста. Я очень устала, я хочу снять с себя это и лечь спать. Прости, пожалуйста, я позвоню тебе завтра, хорошо? Мама кивнула и, взяв сумку, ушла. Я благодарна ей. Благодарна за понимание, за то, что не начинала истерик, делая мне этим только хуже. Просто ушла, зная, что я всё объясню, когда успокоюсь. Но успокоюсь я, похоже, нескоро. Взвыв раненым зверем, я начала бить всё, что попадалось под руку. В том числе и разбилось зеркало, в которое я только что смотрела. Что? К неудаче? К черту, я уже горю в Аду. Почему так больно? Да потому что любовь, прикидываясь нежным цветком, оказалась свирепым и диким зверем, который впивается своими когтями прямо в сердце, не давая ступить и шагу. Мой рассудок помутился от боли окончательно, когда я босой ногой наступила на осколок. Довольно крупный, поэтому и крови столько. Заплакав сильнее, я уселась на пол всё в том же платье и вытащила осколок из пятки, еле сдерживая крик. Кровь стекала по руке, а я отстраненно смотрела на неё, всё сильнее сжимая этот кусочек зеркала. Может, лучше покончить с этим? Закрыв глаза, я приставила лезвие к запястью параллельно венам, ведь прекрасно знаю: поперек — больница, вдоль — смерть. А больница мне не нужна. Уже решившись, я дрожащей рукой надавила на осколок и снова вскрикнула, как вдруг кто-то резко поднял меня с пола, поставив на ноги, из-за чего рана в пятке ещё больше начала пульсировать. Этот «кто-то» выдернул из моей руки осколок и швырнул его куда-то в стену, после чего развернул меня к себе лицом. Столкнувшись с горящими от гнева ярко-синими глазами, я тут же потеряла дар речи. Кастиил тяжело дышал, плотно сжав бледные губы, и прожигал меня не самым добрым взглядом. Костюм вместо больничной одежды, только вот плащ где-то позабыл. — Что ты творишь?! — чуть ли не взвыл он, а я с ужасом заметила, что ангел медленно доходит до предела злости. Хотя есть ли у него вообще этот предел? — Почему, когда меня нет рядом, ты обязательно либо в ледяной воде сидишь, либо в окно бросаешься, либо вены режешь?! — Ты сам только что ответил на свой вопрос, — тихо сказала я, спрятав глаза в полу. — Как тебя понять?! Ты просишь забыть тебя, исчезаешь без возможности тебя отыскать! Но, как только я принимаю решение смириться, ты пытаешься себя убить! — Ты же сказал, что не мог меня отыскать… Как же ты меня нашел сейчас? — Да потому что я привязан к твоей душе, а она кричала настолько, что оказалась сильнее всех печатей! Дав клятву, я привязал себя к твоей душе, чтобы в любую секунду мог понять, где ты находишься, если твоя жизнь в опасности! Перестань играться со смертью, перестань защищать меня! — А что я, по-твоему, должна делать?! Молча смотреть, как тебя выворачивают наизнанку?! Ты бы смог это стерпеть?! Да, я пожертвовала своей жизнью, и ты прекрасно знаешь почему! Потому что я люблю тебя, черт возьми! Я отступила шаг назад, упершись спиной в стену, когда почувствовала, как наэлектризовывается воздух в комнате. Кастиил сжимал кулаки, и мне это не нравилось. Меня это пугало. И не зря. Я испуганно пискнула, когда меня приподняли над полом и сильнее вжали в стену, больно схватив за плечи. Глядя в эти глаза, я думала, что ещё немного, и в них засверкают молнии, ведь ранее ярко-голубые глаза теперь стали совсем темными, будто грозовые тучи. — Я ненавижу тебя, — процедил ангел, приблизившись к моему лицу. — За боль, за разочарование, отчаяние, холод, ревность, обиду и разбитое сердце. Ненавижу, слышишь?! За миллиарды лет мне никто не причинил столько боли, сколько ты за этот месяц! Меня затрясло, и я, снова пискнув, прикрыла глаза, когда ангел ударил кулаком в стену прямо возле меня, а второй рукой всё ещё держал меня на весу, чуть сдавливая горло. Открыв глаза, я испуганно смотрела на него, но молчала, не решаясь произнести и слова. — Ты причиняешь мне всё больше и больше боли, заставляя не только ненавидеть сильнее… но и любить. Только я поняла, что так продолжаться не может, как мне заткнули рот поцелуем. Я когда-нибудь сойду с ума от его переменчивого настроения. Хотя похоже, что его резкое настроение никуда не делось, судя по тому, каким грубым, на удивление, оказался поцелуй. Я попыталась увернуться, но не особо получалось: уж слишком сильно ангел вжал меня в стену. — Кас, пожалуйста… — Иногда мне всё же удавалось увернуться от очередного поцелуя. — Не надо… Пожалуйста, уходи… уходи… Мои жалкие мольбы никто не слышал. Или не хотел слышать. Я и сама не хотела. Я опять сдалась. И не потому, что сопротивляться всё равно бесполезно, а потому, что моё сердце хочет сдаться. Что ж ты делаешь, хранитель? Мне снова хочется спрятаться, чувствовать тепло и защищенность. Спрятаться, как тогда, в лесу. Он уже не держит меня за горло, обе руки на моей талии, всё ещё приподнимая над землёй. Чертово платье, как же мне в нём сейчас тесно. Шумно вдохнув воздух, я лишь услышала, как жемчужины покатились по полу и треснуло по шву платье. Не само, конечно, треснуло, а стараниями Кастиила, но не суть, мне плевать на это платье. Я буквально выскальзываю из этой ненавистной мне ткани и даже подпрыгиваю, чтобы ангел мог поднять меня ещё выше. Краем глаза увидела, как мужчина отодвинул валяющееся на полу платье ногой, чтобы ступить на шаг ещё ближе ко мне. — Ты не выходишь замуж. — Ты так решил? — Да, я так решил.

***

Я не помню и не знаю ничего. Я даже не помню, как меня зовут. Нет, ладно, всё не так плачевно, своё имя я ещё, слава Богу, помню. Я только знаю, что есть я. И что я лежу на спине, глядя в потолок, и очень тяжело дышу. Ещё знаю, что рядом со мной лежит ангел, ничем не отличающийся от меня по состоянию, может, даже хуже. Знаю, что у меня в голове ни одной адекватной мысли, я не помню, какое сегодня число и что будет завтра. Ещё знаю, что мне очень хочется петь. Отдышавшись немного, я запела первую песню, пришедшую на ум: — Мы не знали друг друга до этого лета, Болтались по свету, земле и воде. И совершенно случайно мы взяли билеты На соседние кресла на большой высоте… — И моё сердце остановилось, моё сердце замерло, Моё сердце остановилось, моё сердце замерло, — пропели мы уже вместе и, глянув друг на друга, засмеялись. Смеялись, кто как умел. Он — тихо и приятно, я — заливисто и громко. Потом, конечно, я захныкала, прикрыв глаза рукой: — И создал Господь двух идиотов…