Дыши

Пип... Пип... Пип... Пип... Я хочу зажать уши, чтобы не слышать этот отвратительный писк. Пип... Пип... Пип... - Китнисс? - тихонечко зовет меня сестренка. Я слепыми пальцами ищу ее тонкие ручки. Сжимаю маленькую ладошку. - Прим? Где я? - Мы в Тринадцатом, Китнисс, - сообщает она. Я вздыхаю, пытаясь вспомнить события, предшествующие моему пробуждению. Центр Подготовки. Вечеринка на первом уровне. Переродки. Победители, скрытые огненной стеной. Пит, обнимающий меня за талию. Жгучая боль в плече. Кровь. Я провожу пальцами по коже, и ее целостность заставляет меня выдохнуть. Легкий ветерок, гуляющий по коже. Ощущение земли на моей щеке. Крови и земли. - Что произошло, Утенок? Я помню, что нас должны были забрать в Тринадцатый... Но как мы здесь очутились? Где Пит? Где мама? Прим смотрит на меня глазами, полными слез, и я хмурюсь. - Двенадцатый Дистрикт уничтожил Капитолий, Китнисс. - Как это «уничтожил»? - Капитолийские планолеты сбросили на Дистрикт бомбы две недели назад. Ночью. Когда мы спали. Мама вышла посмотреть, что там происходит... И не вернулась. Я в ужасе распахиваю глаза и смотрю на сестру, отказываясь принять то, что она только что сказала. - Не вернулась?! - Мамы больше нет, - всхлипывает девочка. Я сжимаю ее ладошку в руке и тяну девочку на себя. - Тише, Утенок, - шепчу я. Глажу ее по светлой макушке. В глазах застывают слезы, и я поспешно вытираю их: хоть одна из нас должна держаться. - Где Пит? Прим всхлипывает громче. Я испуганно смотрю на нее, хватая сестру за плечи. - Что случилось, Прим?! Расскажи мне, - умоляю, требую, прошу я. Она качает головой, всхлипывает и продолжает говорить. - В Тринадцатый доставили не всех Победителей, Китнисс, - плачет она. Я чувствую, как по щекам начинают скатываться слезинки. - Ты не приходила в себя две недели. Я живу с Энни и Джоанной. Помимо тебя и них сюда доставили двух Победителей из Третьего - Вайрес и Бити. Я ошарашенно смотрю на свои руки, покрытые тонкой корочкой льда. Вытираю лицо краем больничной сорочки и замечаю ошарашенный взгляд сестры. - Лед, - удивленно шепчет она. Я теплым воздухом обдуваю ее щеки, высушивая слезы. - Да, Прим, мои слезы - это лед, - плачу я и смотрю на нее. - Все остались там, в Капитолии? - спрашиваю я. Она кивает и роняет голову мне на плечо. Я обнимаю сестру и утыкаюсь ей в плечо. - Их судьба неизвестна, - шепчет Прим. Я киваю и продолжаю заливать слезами свое лицо, превращая его в ледяную маску. - Есть еще кое-что, - шепчет Прим. Тонкие пальчики теребят краешек платья. Я готовлюсь к худшему, даже не представляя, что может ждать меня: моя мама умерла. Мой жених, ментор, сопровождающая, новоприобретенные друзья - все они остались в Капитолии. Все они неугодны Президенту, и у всех свои с ним счеты. И каждый из них в смертельной опасности. - Из-за того, что ты пережила... у тебя случился выкидыш, - кривится Прим. Я ошарашенно смотрю на девочку в моих руках. Выкидыш. Ребенок. Мой малыш мертв. Мои ладони против воли ложатся на живот. Слезы катятся с удвоенной силой. Я вздрагиваю от резкой боли в запястье. По нему начинают течь капельки крови. - Китнисс! - испуганно подскакивает Прим, видя мои руки. Я не в силах отвести глаза от своего живота и как следует разглядеть рану. Мой. Малыш. Мертв. Наш с Питом ребенок, который рос в моем животе. Наш ребенок, умерший из-за даров Капитолия. Резкая боль пронизывает и второе запястье тоже. Я вскрикиваю и закрываю глаза, выжидая три минуты. Раны затягиваются. - Пит, - шепчу я. - Пит жив, - отрываю глаза от живота я. Прим огромными глазами смотрит на мои ладони. Я почти с благоговением смотрю на следы крови на моих запястьях. - Пит жив! - С чего ты взяла? - всхлипывает Прим, аккуратно протирая ваткой, смоченной в спирте, мои руки. Я облегченно выдыхаю. - Мои руки. Я не могла получить эти увечья сейчас. Паника. Страх. Боль. Пит! Это его чувства! - Я чувствую раны Пита. И его чувства, - улыбаюсь сквозь слезы я, сдирая с кожи кусочки льда и покрывая лицо новыми. - Он жив, Прим! Никогда еще я не была так счастлива нашей связи. - Все будет хорошо, - как заведенная, повторяю я. Прим с жалостью смотрит на меня, и я высушиваю слезы теплым ветерком. Обнимаю ее, обвивая руки вокруг ее тонкого худого тела. - Все будет хорошо, сестренка, - плачу я в ее волосы. Раньше я не особо понимала, как имено люди находят нужный момент, чтобы сказать эти слова. А теперь я понимаю: их говорят, когда уверены, что ничего хорошо уже не будет. Когда люди уверены, что дальше будет только хуже... * * * Я провожу пальцами по животу и сжимаю его обеими руками. Врачи думают, что мое тело в порядке. Они упорно пытаются вытащить из меня хоть слово, но я отмалчиваюсь уже несколько дней после того, как меня выписали. - Мисс Эвердин, вы хорошо себя чувствуете? «Я чувствую себя настолько хорошо, насколько может чувствовать себя девушка, у которой умерла мать. Ах да, к тому же, мой жених каким-то непонятным способом связан со мной, так что я чувствую все, что чувствует он. Правда, нужно отдать должное, не так сильно», - мысленно изрекаюсь я. Но вслух не произношу. - Если будут какие-нибудь жалобы на здоровье, то обращайтесь ко мне за помощью, - устало говорит доктор. Я киваю и выхожу. Я живу с Прим, Энни и Джоанной. Вообще-то, это не самая плохая компания, однако я бы предпочла жить в отсеке с мамой и сестрой. Но по известным причинам... - Хоть в комнате не молчи, Эвердин, - просит Джоанна, и в ее голосе явно проскальзывают нотки недовольства и раздражения. Я хмуро смотрю на нее из-под полуопущенных ресниц. - Прекрати убивать меня взглядом - я непробиваемая. Энни вздыхает, но ничего не говорит. Я благодарна ей за молчание. Прим сейчас на курсах, а мне пока разрешено не следовать расписанию, которое упорно игнорируют девушки, живущие со мной. - Все пытаешься услышать их? - тихо спрашивает Джоанна. Я вскидываю глаза, глядя на застывшее лицо Энни. Она явно озадачена и взволнованна вопросом Мейсон. - Да, - наконец, выдыхает она. - Но получается лишь услышать тех, кто находится здесь. - Койн, - выпаливает Мейсон. Креста кивает и переводит на меня жалостливый взгляд. - Ей надоедает твое молчание, Китнисс. Она хочет, чтобы ты как можно быстрее заговорила и повела людей в бой, - мрачно сообщает Энни. Я сглатываю и поджимаю губы. - Ты знаешь что-нибудь о бомбежке Двенадцатого? - лениво интересуется Мейсон. Я вскидываю голову и замечаю предупреждающий взгляд Энни, брошенный в сторону Седьмой, но она продолжает дотошно разглядывать свои ногти. - Так знаешь или нет? - Только то, что рассказывала ей Прим, - переводит меня Энни. Я киваю и смотрю на девушку. Она садится и с заговорщеским видом смотрит на нас. - Я могу рассказать, - заискивающе говорит она. Я выпрямляюсь и впервые отрываю руки от живота, кладя их на колени и украдкой разглядывая. - Расскажи, - шепчу я. Первое слово после того разговора с Прим в палате госпиталя. Мой голос хриплый и странный. Слово куском наждачки проходится по горлу и языку, отчего я тут же морщусь. - Птичка запела? - ухмыляется Мейсон. Я посылаю ее сарказм к праотцам. Энни раскрывает рот, готовясь, наверняка, отчитать ее за неуместные шутки, как Мейсон что-то читает на моем лице и начинает говорить: - Это произошло глубокой ночью. Первые бомбы упали на центральную площадь. Если я не ошибаюсь, то в центре города стояла пекарня? - тихо спрашивает она. Я киваю, чувствуя покалывание в глазах. Удар номер четыре: семья Пита мертва. Так вот почему я не видела никого из них в Тринадцатом! - Бомбы сбрасывали с интервалом в три минуты. За это время парень - высокий, темноволосый, на тебя чем-то похожий, отправил своих братьев по соседям, чтобы спасти людей. Ее описание мне знакомо - это Гейл. Третий из нашей странной компании, развалившейся после того, как мы с Питом официально пересекли грань дружбы и любви. То есть, я не разговаривала с ним и не общалась с той самой ночи, проведенной нами с Питом совместно. Во всех смыслах. - Твоя мать побежала помогать звать соседей. Но, когда она подбежала к одному из домов, в него попала бомба. Вот так. Красавчик, спасавший людей, видел это собственными глазами. - Его зовут Гейл, - говорит Энни, внимательно глядя на меня. - Вы раньше были друзьями, не так ли? - Были, - хмыкаю я. - Пока он не попытался... - Перейти границу? - выгибает бровь Джоанна. Я, поморщившись, киваю. - Полагаю, ваша связь с Мелларком установилась на следующий день? - улыбается уголком рта девушка. Я, покраснев до кончиков волос, киваю. - Ты чувствуешь его, не так ли? - спрашивает Энни. Я смотрю в ее глаза, наполненные тревогой и чем-то, не особо мне понятным, когда до меня доходит истинная природа ее вопроса. - Я думаю, что Финник жив, Энни, - тихо, но твердо говорю я. - А наша с Питом связь не всегда срабатывает в нужном направлении. Она поднимает взгляд на меня, и я сдвигаю в сторону кофту, показывая ей небольшой шрам на плече. Джоанна хмурится. - Разве ты не должна была излечиться? - Скорее всего, Питу не оказали должной помощи, отчего пуля... нанесла больший вред, чем должна была. И у нас обоих, наверное, останутся шрамы. - Предположим. Но ведь чувствовать его - это хорошо, разве не так? - Так, - соглашаюсь я. - Но разве знать, что ему больно и не иметь возможности помочь - это хорошо? Обе поняли, что мой вопрос был риторическим. Наше хрупкое молчание разрывается коротким стуком в дверь. Два-раз-два. Солдат. Мы втроем переглядываемся, и Энни приставляет палец к губам, сосредотачиваясь на мыслях служаки. - Тебя хотят отвести к Койн. - И отмолчаться уже не дадут? - догадываюсь я. Она пожимает губами. Я сглатываю и осторожно начинаю обуваться, стараясь особо не тревожить живот. Да, правило трех минут сработало, но я все же боюсь делать резкие движения, будто внутри меня натянута стальная пружина, которая от любого неверного движения может лопнуть и разорвать в клочья мои внутренние органы. - Китнисс, - окликает меня у порога Джоанна. Я чувствую ком в горле. Она переглядывается с Энни, и та кивает. - Нам жаль твоего ребенка. Я закусываю губу и киваю, вновь прикладывая ладонь к животу. Игры продолжаются, правда, кукловод у меня уже другой... Будет ли Койн такой, как Сноу? Или то, что я уже пережила - это всего лишь цветочки?