Gotta Be You

Сынри не спит всю ночь, он пытался и считать, и читать, он прочел сорок страниц ни о чем, не поняв даже смысла прочитанного. Он ворочался с боку на бок, открывал окна своей спальни и даже переслушал половину своих песен. Но его мысли все время возвращались назад, туда, где остался Джиен и его ехидный голос. Сынри все еще не мог поверить, а если и позволял себе в это верить, то ему становилось стыдно. Скольких мальчиков Джиен успел охмурить? Со сколькими целовался? Со сколькими спал? И… он… сверху или? - О чем я, черт возьми, думаю! Господи, дай мне уснуть! Ну, пожалуйста! Вспоминались их первые дни знакомства. У Джиена тогда был цепкий взгляд, он все время склонял голову набок и задумчиво кривил губы. И все время повторял, что не уверен, что Сынри сможет дебютировать. Сынри старался ему понравиться, угодить, потому что мнение Джиена учитывалось Президентом, как мнение Лидера будущей группы. Ли почти все время ходил за ним хвостиком, пытался чему-то у него научиться, потому что все вокруг знали – если этот Мир и мог кто-то изменить, сотрясти, то это Квон Джиен. И Сынри впитывал все как губка, он запоминал его привычки, мог побыть ему подушкой, диваном, верным слушателем или виноватой собачкой. Настроение Джиена страшно шаталось из стороны в сторону, но Сынри привык, научился делать все как надо, говорить, что надо, и сам не заметил, как Джиен стал его привычкой. Его другом. Джиен относился к нему иначе, как-то по-доброму, он мог злиться неделями на своего Бест Френда за любую оплошность, но Сынри автоматически все прощалось. Иногда Джиен грустным голосом просил Сынри приехать в три часа ночи, просил с ним поспать, потому что ему было одиноко. Но Сынри никогда это не напрягало. - Пожалуйста, поспать, чуть-чуть хотя бы… Сначала Джиен ему не понравился. Тогда хен писал относительно неинтересные песни, его музыка была скучной и однотипной, и люди вокруг относились к нему с легким пренебрежением, а Президент, хоть и вслушивался в его слова, постоянно запугивал холодным и скучным будущим, без дебюта и фанаток. Это сейчас Джи-Дрэгона каждая собака знает и он ходит, задрав голову и пафосно потирая ручки. Его сопровождает визгливые вкрики фанаток, на него капают слюной и клянутся в любви до гроба, и вообще, не дают спокойно жить. А сначала он совсем не понравился Сынри. - От твоих волос вообще что-нибудь останется? – Енбэ крутится перед большим зеркалом в танцзале, куда почти силой был притащен десять минут назад, Сынри буквально втолкнул его сюда. Енбэ не был готов к тренировкам, и вообще у него еще куча дел, но Джиен не стал его слушать. – Ты опять их перекрасил в белый. Тебе и красный шел неплохо. - Кто бы говорил, сам-то тоже блондин, заметь, крашеный, - Джиен усмехается и портит аккуратно уложенные волосы друга. - Отцепись. - У кого-нибудь есть лекарство от головы? – Сынри трет виски и пытается разогреться одновременно, двигая локтями и ногами. Енбэ как всегда реагирует раньше всех и хмыкает: - А зачем тебе? У тебя искомое есть? Джиен заставляет друга замолкнуть одним темным взглядом, и Сынри готов пощупать эту неловкость между собой и Лидером, после того примирения. Кажется, все стало еще сложнее. Джиен не подавал вида, и вообще, делал все так, словно и не было той ссоры. Сынри, как и ожидалось, чувствовал это давление. Оно никуда не исчезало, но из-за ссоры между ним и Лидером эта атмосфера чуть притупилась и не так давила. Пока они не разговаривали и Джиен его всячески игнорировал, Сынри целыми днями думал о том, что надо сделать, что сказать и что исправить, чтобы все встало на свои места. Теперь же, когда Сынри добился своего, его бесила эта атмосфера ядерной бомбы, которая несомненно навалится и взорвет все к чертям. Казалось, Джиен, стоящий как на другом конце Света, вдруг оказался почти вплотную к нему, и приходилось выбирать – либо так, почти впритык, что один вздох на них двоих, либо страшно далеко друг от друга, а между ними пропасть, глухая и черная. Чтобы не выбрал Сынри – ничего не нравилось. Это все было не то. Он смотрит на них, таких близких друг к другу, и это странно, Енбэ-хен не шарахается от своего друга, как готов Сынри прямо сейчас. Он позволяет Джиену себя обнимать, спать рядом, таскает его на своей спине и даже рад, когда Квон рядом с ним, где-то в зоне видимости, в зоне прикосновений. У них какая-то своя волна, свои понятия и они иногда могут заржать без причины одновременно. Дон часто ворчит, кажется хмурым, но на самом деле он вполне счастлив рядом с другом. И Сынри не понимает. Как он может быть таким спокойным, когда Сила Джиена такая непосильно-тяжелая, такая придавливающая к земле, что дышать трудно? Как он может так счастливо улыбаться, что аж вырез глаз пропадает? - Мелкий, - Джиен пальцами подзывает к себе младшего и натягивает на голову кепку, скрывая заново выкрашенные волосы. – Давай попробуем все втроем, должно получиться. Начинай. Джиен взмахивает ладонью, как делает это обычно, и этот жест знаком и понятен для Сынри, но это его совсем не успокаивает. Наоборот, будто именно с этого момента начался отсчет. Начало конца, до взрыва ядерной бомбы. Джиен усаживается напротив Енбэ, сбоку, и прямо через зеркало смотрит на Сынри. Это очень напрягает. Сынри чувствует, как наливается свинцом его тело, как тяжелеют руки и ноги, как путаются слова песни в мыслях. Он старается не смотреть в зеркало, и чуть не спотыкается об одного из танцоров, и шипит сквозь зубы. Если бы Джиен не смотрел на него так, то все бы получилось замечательно. Без этих унизительных моментов. Но Квон смотрит, как будто знает, будто именно этого и ждет. - В чем дело? – Енбэ спрыгивает со стула и в три ленивых шага оказывается рядом. – Ты же заучивал танец сам, без нас, ты не мог забыть хореографию. - Все нормально, - рассмеялся Сынри, почесывая затылок и помня, что с Джиен-хеном они в принципе закончили на веселой ноте. – Я попробую еще раз. Енбэ цокнул языком, но уселся обратно на свое место, кивком разрешая продолжить тренировку. Сынри видит в зеркале, хотя всеми силами пытается отвести взгляд, как Джи касается кончиками пальцев своих губ, как задумчиво он смотрит на младшего, как двигаются его зрачки вслед за передвижениями Сынри. И старший тут же ловит его взгляд, с секунду смотрит в ответ и мягко смеется, чуть прикрыв лицо длинным рукавом кофты. Так, словно он смущен. Сынри не до смеха, он пытается не забыть следующее движение, и все же не отводит взгляда от стройной фигуры в черном в отражении зеркала. Ли едва не пропускает момент, где должен был вступить Джи со своей партией. Квон лениво поднимается с пола, обратно натягивает свою кепку и безупречно, как будто это он тут тренировался днями, а не Сынри, танцует и читает свою партию почти на одном дыхании, такой весь в песне и в танце. Он сосредоточен и в то же время как будто делает все это легко, без тяжести неуверенности и скованности, с которой танцует сам Ли. Сынри чувствует, как движется под ним пол танцзала, как пол и потолок готовы броситься меняться местами, когда Джиен перехватывает его ладонь и встает к нему боком, продолжая репетицию. Как будто все замедляется, исчезают звуки, и Сынри не знает, слышит ли он голос Тэяна или ему просто кажется. Он держит его за руку, и Сынри вдруг отчетливо понимает – ничего уже как раньше не будет. Ощущение кожи Джиена на своей он чувствует совсем иначе, и Сынри страшно думать, с чем это связано. Джиен гей. Его хен гей, и он совсем рядом с ним, держит его за руку и всегда держал его, не отпускал и всегда поддерживал. Это же, как раньше. Сынри должен был привыкнуть к его заскокам, к его привычкам трогать его как вздумается, к его любви к прикосновениям. А мои увлечения тобой тоже входят в это «никак не пугают»? О Боже… - Эй, с тобой все в порядке? – Джиен такой беспокойный, его лицо так близко и дышит он теплым воздухом, и весь он такой теплый, сильный, он удерживает Сынри в своих руках и в его голосе – сплошная паническая тревога. – Что с тобой малыш, тебе плохо? - Нет… Пусти. Хен. Джи-хен. От тона его голоса, от его обеспокоенного темного взгляда, от теплого дыхания и рук на себе – Сынри готов орать не своим голосом. Он готов молотить пол руками и закатывать истерики, готов закрыть глаза, зажать уши и верещать, как истеричка. Потому что все к чертям изменилось! Все! Теперь все, чтобы не делал Квон Джиен, его хен, его опора и смысл смеяться, его друг… брат, теперь все будет иметь другой оттенок, другой смысл, другие намерения. - Черт, да что с тобой? Ты слышишь меня? Тебе плохо? Его голос смазывается, до Сынри не доходит смысл его слов, и он чувствует, как по щекам катится что-то влажное. Он смотрит на родное лицо, в эти знакомые глаза и хочет улыбнуться, от чего его слезы катятся только быстрее, и он готов сорваться на рыдания. Ему отчего-то обидно, больно, хочется закрыть голову руками, спрятать лицо где-то в коленях и, свернувшись, проспать столько, сколько понадобится, чтобы забыть все. - Я привезу тебе подарок. Чего ты хочешь? - А Луну достать мне можешь? - Для тебя хоть Солнце по кусочкам, мелкий. - Енбэ, зови же кого-нибудь! - Хен, забери свою куртку, тебе самому будет холодно! Заболеешь еще! - Уж лучше я, чем ты. Так спокойней. - Помоги мне перетащить его к диванам. У кого-нибудь вода есть? - Хен, мне ее целовать как? С языком? - Только попробуй, я тебе твой язычок-то откушу! - Где всех менеджеров носит? - Твой должен быть еще здесь, позвони ему. - Позвони сам, я пока побуду рядом с ним. - Хен, ты никогда не говорил мне. Ты когда-нибудь был влюблен? - Однажды. Весьма неудачно. - Мелочь, открой глаза. - Чего бы ты хотел, если бы мог получить на этом свете все? - Тебя. - Еще таким безразличным тоном, злой хен. Я говорю о серьезных вещах! А ты все шутишь! - Ну конечно, твой хен только и может, что шутки шутить. Почему он раньше этого не видел? Почему не заметил, какими стали взгляды Джиена? Почему не смог остановить его? - Держись мелкий, все будет хорошо. Я же говорил, чтобы ты отдыхал чаще, почему совсем не слушаешься старших? - Хен? – Сынри цепляется за его локоть и совершенно измотано заглядывает ему в глаза, у него страшно болит голова, и он хочет отключиться сию же секунду, прежде чем сделает то, о чем пожалеет. - Что такое? Чего-то хочешь? Воды? - Ты влюблен в меня, хен?