Пустыня

Мира, вернувшись в стойла — точнее, в шатер, раскинутый второпях, чтобы обеспечить лунопардам хоть какую-то тень для отдыха — с облегчением выдохнула. Все звери были и в самом деле на месте. Все были здоровы — ну, если не считать пораненных лап и небольших укусов, которые легко исцелялись с помощью примочек. Чуткие коты ощущали страх и отчаяние своих хозяев и нервно взрыкивали, а иногда даже затевали агрессивную возню. До настоящих драк пока не дошло, за этим Мира следила строго. Она прошла в самый дальний конец шатра. Там, среди других котов, лежал белоснежный ледопард из Зимних Ключей. Великолепный зверь, в пустыне казавшийся миражом, видением из мира снега и льда. Казалось, что такое животное должно с огромным трудом переносить жару, но этот ледопард был настолько силен, что легко адаптировался к климату Силитуса. Даже лапы у него страдали от песка и мелких камешков меньше, чем у других — а ведь вырос он там, где под ногами у него был лишь пушистый белый снег... Приручить ледопарда было невероятно сложно. Даже охотники редко решались взять к себе одного из таких красивых — и таких упрямых, вредных и несговорчивых котят. Дело еще осложнялось тем, что самки ледопардов своих котят защищали до последнего, и взять зверя к себе можно было лишь тогда, когда его мать погибла. Но кто решится убить мать ради котенка? Такого ночные эльфы не знали, и Мира надеялась, что такой подлец никогда не родится среди калдорей. Значит, его мать погибла, сражаясь с медведем или химерой — в Зимних Ключах было много опасных тварей... Ничего удивительного не было в том, что Шендо Снежному Барсу принадлежало именно такое животное. Мира присела рядом с белоснежным котом и запустила руку в густую шерсть. Зверь недовольно дернулся — но не стал сопротивляться. Эльфийка убрала руку и вздохнула. - Извини, Син. Скучаешь по хозяину, да? Наверное, только ты знаешь, что с ним случилось... А может, и ты не знаешь. Ледопард тихонько ткнулся носом в теплую ладонь доброй женщины, которая всегда кормила их, поила и мазала лапы целительной мазью. Мира почесала его за ухом. - Хороший кот, - проворковала она. - Хороший котик... Не грусти. Она хотела сказать — вернется твой Шендо. Но не сказала. Потому что ни на секунду не верила, что кто-то может вернуться оттуда. В этот момент кот вскочил на все четыре лапы и недовольно зарычал, глядя куда-то за плечо Миры. Эльфийка обернулась — но там ничего не было. Другие звери по-прежнему спокойно дремали или вылизывались. - Что такое, Синушка? Что ты увидел? Ледопард ухватил зубами руку Миры и потянул ее за собой. Мол, пошли. - Куда, лапушка? Син, конечно же, не ответил, только дернул ее за руку — уже довольно болезненно. - Эй, не кусайся! Ну идем, идем... - Эльфийка, подчиняясь зверю, пошла к выходу из шатра, где Син припал на передние лапы. Это означало «Садись, поехали». - Ну хорошо, хорошо... - вздохнула Мира. Кому, как не ей, было знать, как умны эти удивительные звери. Если Син куда-то хотел ее отвезти, стоило его послушаться. А вдруг он и в самом деле знает, куда делся его хозяин? Она уселась ему на спину, вцепилась руками в шерсть — и ледопард сорвался с места.

***

7 Когда Мэннар и ее эскорт скрылись за песчаным холмом, Шендо повернулся и пошел на север. Он сам не знал, почему. Не знал, куда намерен прийти. Не знал, почему он еще способен переставлять ноги. Наконец-то он обрел сродство с этой пустыней — выжженный изнутри, иссушенный солнцем, больше похожий на мертвого, чем на живого, и даже его волосы белели, словно драконьи кости на горизонте. Да, Силитус перемалывал и драконов. Что ему до одного эльфа, которому все равно было больше нечем жить. Голова была пустая и гулкая. Солнце уже припекало, и Шендо безотчетно пошарил рукой на поясе в поисках фляги с разбавленным кисловатым соком луноягоды. Не нашел. Пожал плечами — ну, так тому и быть. Если бы он еще мог думать, он, наверное, поискал бы тень, хоть какое-то укрытие до вечера, но думать он совсем не мог. Просто тащился туда, куда вел его какой-то древний встроенный компас — туда, где когда-то он родился, где рос, где стал на Путь Ручья, путь воина. Бесконечно далеко. Мэннар... Она была как песня, как вода лунного колодца, как сложный рисунок ветвей в ночном небе. С тех пор, как он принес ей клятву стража, его переполняло чувство, которому он не давал имени... Чувство, что ему можно. Ему было позволено смотреть на нее, слушать ее, сражаться за нее, иногда ночевать рядом с ней в шатре. Они прошли вместе так много! Мэннар была странствующей жрицей и несла свет Элуны в самые отдаленные, полузаброшенные поселки калдорай. Нет, недостатка в вере у эльфов никогда не было... а вот лечить их от болезней и защищать от лесных троллей требовалось постоянно. И просто говорить с ними. И петь с ними. И молиться за них. И молча сидеть у костров, слушая тишину. Их тишину. Больше не его собственную, звенящую тишину одиночества. Эта новая тишина была вся — Мэннар. Шендо никогда не запоминал, что она говорила, с трудом мог бы узнать лица тех эльфов, которых она лечила и утешала. Ему вполне хватало просто звука ее низкого, чуть надтреснутого голоса. Хватало ощущения ее прикосновения — когда ей приходилось исцелять его раны. Это случалось нечасто. Он был слишком хорошим воином, чтобы его могли ранить какие-то там тролли. И он ни разу не подставился намеренно. Хотя иногда очень хотел. Песок уже нагрелся, и теперь Шендо шел, словно по пылающей лаве. Глаза заливало потом, и видел он все хуже. Это было неважно. Все было неважно. Иногда ему снились сны, полные смеха и радости. Мэннар, одетая только в перевивающие все ее тело нити блестящих бус, танцевала для него, запрокидывала голову, переступала босыми ногами по траве. Наяву он никогда не видел, чтобы она танцевала — она была, по правде сказать, немного сумрачной, и безудержного веселья за ней он тоже не замечал. Но в его снах... в этих снах... она смеялась так звонко и заливисто, что он не мог удержаться и присоединялся к ней, а потом ловил ее за обе руки, притягивал к себе, бусины рассыпались, звеня, и он брал ее, умирая от счастья, приникая губами к жилке над ключицей, накрывая собой... Просыпался он еще более молчаливым, чем обычно, и старался не встречаться глазами с Мэннар — она была очень догадлива и наблюдательна, и он всерьез иногда опасался, что она может читать его мысли. И если обычно он был спокоен на этот счет, то эти мысли он предпочитал хранить только для себя. Просто ступал в эти дни чуть осторожнее, боясь расплескать звон сыплющихся бусин. Ноги начали увязать в песке, тело стало тяжелым и неповоротливым, в глазах прыгали цветные пятна. Губы горели и трескались под раскаленным ветром. В голове как будто стучал молот. Мэннар... Она решила. Он подчинился. Так должно было быть, так было всегда. Только зачем... Он бы хотел еще побыть с ней. Еще побыть живым. Было жалко своего тренированного, прекрасного тела, было жалко умения сражаться — он был хорош и знал это. Но если он больше не нужен ей — он и самому себе больше не нужен. И когда его колени наконец подломились, и он упал на песок, раздавленный жаром пустыни, он хрипло, облегченно рассмеялся.