Пустыня

Вода закончилась два дня назад. Обессиленные, обожженные солнцем Шендо, Мира и Син брели к горам, которые, казалось, не становились ближе. Песок заметал цепочку следов. Если бы не плоды кактусов, которые заметила Мира и предложила попробовать, они бы уже были мертвы. Сину эти странные плоды не понравились — он шипел на них, брезгливо дергал хвостом и даже помочился на колючее растение. Но Миру и Шендо это не убедило. У Миры уже не было сил терпеть жажду. А Шендо было просто безразлично, от чего умирать. Если плоды ядовиты — тем лучше. Теперь, в медленно набирающей глубину вечерней синеве, они снова пустились в путь. Время от времени Мира говорила какие-то странные вещи о драконах. Якобы рядом с ними летит очень милый аметистовый дракончик, только не хочет показываться Шендо, потому что Шендо в него не верит. Шендо дракончика действительно не видел и в него не верил. То, что он видел и во что верил, вообще не поддавалось описанию. Шевелящаяся многоглазая тьма за спиной. Нарастающий гул близящегося обвала, который внезапно обрывался тоненьким звоном комара. Комар был размером с волка и норовил вцепиться эльфу в ухо — пришлось зарубить мерзкую тварь мечом, вызвав возмущенные крики Миры: «Осторожней, не задень моего дракончика!» Син тревожно подбегал то к воину, то к девушке, толкал их носом и пытался вернуть к реальности. Оба рассеянно чесали кота за ухом и продолжали путь. Отчего-то они не сбились с курса и продолжали уверенно идти на север, словно что-то тянуло их. Дракончик рассказывал Мире удивительные истории, которые заставляли ее смеяться и плакать, и которые она почему-то сразу забывала. Шендо рубил одного комара за другим, пока вместо комара вдруг не материализовалась женщина со стрекозиными крыльями, лицом, закрытым вуалью, и глазами Мэннар. Она шла к нему по песку, не оставляя следов, и эльф не сумел поднять меч против нее. Она пыталась убедить его вернуться. Говорила, что вот-вот случится величайшая битва и он должен принять в ней участие. Шендо не хотел никакой битвы. Он хотел, чтобы Мэннар-стрекоза осталась и никуда не улетала, но она то поднималась в воздух и кружила над ним, дразня, то снова опускалась к нему и что-то говорила. Кажется, даже язык был другим, не эльфийским, и все, что запомнил воин, было: «Агару ди-харка». Гортанные, резкие звуки, совершенно чуждые слуху эльфов, привыкшему к переливчатому, поющему стародарнасскому. «Стена Скарабея». - Мира, - окликнул девушку Шендо. - У? - невежливо отозвалась та, все еще обиженная за неверие в дракончика. Как можно не верить, если вот он, танцует, поднимая песчаные вихри? - Ты не знаешь, что такое «Стена Скарабея»? - Никогда не слышала. - Чушь какая-то в голову лезет... - пожаловался Шендо, отвернувшись от стрекозы. - Может, не чушь, - сказала Мира. - Может, мы теперь видим больше, чем раньше. - Не надо было кактус есть, - буркнул воин. - Я помирать не хочу. А дракончик очень милый, - застенчиво сказала Мира. Вытащила из сумки еще один плод и перебросила Шендо. Звездный купол качнулся над его головой, а стрекоза коснулась рукой (рукой?!) его плеча. Странная это была какая-то стрекоза, с руками и глазами эльфийки. Но когда она вилась рядом, та шевелящаяся тьма как-то отступала. Пусть кружит, подумал Шендо. Утром оказалось, что горы совсем рядом, а радостный Син грызет не очередного скорпида, а канюка. Далеко же забралась эта птица в поисках добычи! - Дракончик улетел, - вздохнула Мира. - Ты веришь, что он был? - Конечно, - серьезно сказала девушка. - Он с нами был, чтобы мы не теряли надежду. Шендо дернул плечом, мол, я и не думал. Мира горестно покачала головой. Дневку они устроили в тени большой плоской скалы, под которой обнаружили небольшую щель. Забрались внутрь, укрываясь от солнца. И тут Син начал рыть лапами песок. - Что ты там нашел, Синушка? - устало проговорила эльфийка, мечтавшая только о том, чтобы поспать. Син продолжал рыть. Вылетевший из-под его лап комок песка угодил Шендо в лоб. Воин передернулся, смахнул со лба грязь... и замер. - Мокрый, - сказал он. - Кто? - не поняла Мира. - Песок. Он мокрый. Син нашел воду. Следующие четверть часа все трое отчаянно копали яму, и когда, наконец, на дне начала проступать мутная жидкость, Мира не удержалась и заплакала, уронив голову на плечо Шендо. Тот неловко заерзал, но не решился ее оттолкнуть. Они были спасены.

***

- Что мы знаем о драконах? - предвестница Ирейсс развернула перед остальными мыслеобраз крылатой рептилии. Хеорикс, в памяти которого все еще вспыхивали мельчайшие детали видения, чуть подправил цвет, сменив его на бронзовый. - Бронзовые — драконы Времени. Способные перемещаться в прошлое и будущее, управлять временными и вероятностными потоками... Искусство, которое нам знакомо лишь отчасти. - Глава круга Скерам не скрывал своего скепсиса. - Лучшее, что мы можем делать — избегать сражений с ними. - Они слуги Титанов. Наше сражение с ними неизбежно, - заметил Скайрисс, самый молодой и самый яростный жрец К'Туна. - Рано или поздно нам пришлось бы вступить в эту битву, так почему не сейчас? - Но они никогда не нападали на нас раньше. Даже наши ульи в Танарисе до сих пор не привлекали их внимания, хотя разведчики и разыскали их логово. Пещеру Времени, как они ее называют. Хеорикс отрешился от разговоров, закрылся. У него было упорное — и очень неприятное — чувство, что чего-то он не видит, что-то он упускает, и вместе с ним упускает это весь круг Предвестников. - Прошу разрешения удалиться, - просигналил он на втором слое, где все сознания были едины. - Я намерен допросить теплокровную. Возможно, им известно о драконах то, чего не знаем мы. - Разрешение дано, - после короткого колебания ответили члены круга. Одновременно. Хеорикс выскользнул из тесных уз коллективного разума, оставив по себе короткое ощущение пустоты. Но если на тех слоях, где текли мыслительные процессы, он и был сейчас вне круга, на более глубоком слое он оставался единым с братьями и сестрами. Так должно быть и так будет всегда, волею Всевидящего Бога. Мэннар сидела на каменной скамье, которая служила для нее теперь и креслом, и ложем, и домом. Сота была довольно большой, хотя было странно жить внутри шестигранного цилиндра, положенного на бок. Еще более странно было жить глубоко под землей. Есть то, что ели насекомые — плоть других насекомых, листья странных, незнакомых растений, сочных и острых на вкус, немного дурманящих, мед и нектар. Она привыкала, только очень хотела простую лепешку. Обычную лепешку из грубой муки. Просто чтобы не забыть вкус. Одежду она тоже сменила — ее белоснежный жреческий наряд возмущал обитателей города, он был слишком похож на церемониальное одеяние императрицы. Теперь на ней был яркий сиренево-бирюзовый хитон, похожий на те, что носили стражницы, и удивительно шедший к ее фиолетовой коже и волосам цвета травы. Жрица никогда раньше не думала о внешности, и сейчас, увидев себя в отполированном серебре зеркала, удивилась, что так глубоко чуждые эльфам и их понятиям о красоте существа сумели придать ее простому и суровому облику утонченность. Она писала изящным эльфийским пером в небольшой книжице, переплетенной в кожу василиска. Лишь Элуне ведомо, прочтет ли кто-нибудь эти записки: здесь, в Ан'Кираже, уж точно некому было читать на стародарнасском, и вряд ли кто-нибудь из них захочет выучить язык врага? Зачем? Ведь калдорей скоро перестанут существовать. Во всяком случае, кираджи в это искренне верили. Первый смысловой слой — простой и чистый, это эмоции. Страх, страдание, радость, воодушевление. Я могла защитить наших бойцов от страха — заменить его бесстрашием, это был первый слой. Или нет? Надо спросить у Хеорикса... Второй: связь, разговор. Первое послание от Хеорикса — был второй слой... Что, если он передавал его и раньше, но я не могла услышать? Пришла, когда услышала... Раджакс говорил со мной на первом и втором слое одновременно. Ненависть и слова. Понятия, абстракции. Третий, его я не знаю уже — ощущения тела. Мы знали, что кираджи могут это — подчинить себе, сделать марионеткой. Интересно было бы побыть кем-нибудь из них, чувствовать, как они... У них слух, осязание, зрение, все другое. Четвертый слой — язык феромонов, изощренный, как песнь высокорожденных во славу Азшары. У меня и понятий-то таких нет, какие они передают феромонами. И это тоже можно делать одновременно: эмоция — абстрактное понятие — телесное ощущение — запах. И вот уже вы — два существа, которые переживают это все одновременно, и каждый знает все, что знает другой. Пятый слой! Богиня моя светлая, почему ты дала мне так мало разума? На пятом слое слияние достигает намерения... Кираджи касается твоего разума и ты вдруг перестаешь быть собой. А становишься — кем? На пятом слое влияние может быть только взаимным. Он — это ты. Ты — это он. Вы вместе — нечто новое и не бывшее ранее, и невозможное... Не знаю, хочу ли это испытать. О шестом и седьмом слое Хеорикс не смог ничего объяснить. Я не способна уловить даже след смысла этих понятий. Может быть, когда-нибудь? А сны, а видения? Они ведь пророки, может быть, речь об этом? Как мало я знаю еще! Влетела гигантская оса, и Мэннар раздосадованно подняла глаза от дневника. Ну что это такое, надо как-то объяснить им понятие уединения. Они вообще не понимают, зачем это нужно! Соты открытые, даже естественные надобности все отправляют на виду, тем более что их отходы не пахнут. Ну... для нее не пахнут. Для них, может быть, очень даже пахнут. Розами. Ай! Она опять думает богиня знает о чем, а эта оса, ярко-алая с зелеными полосами, значит, из разумных Старших, кираджи, ее слышит. Оса слышала. Мэннар приняла ее ответную мысль: «А мне нравится, как пахнешь ты. Хорошая еда». Отлично, вздохнула Мэннар. Поделом тем теплокровным, которые слишком громко думают. «Предвестник Хеорикс приказал привести тебя». Жрица послушно поднялась. Она уже усвоила, что, хотя ей тут дали довольно много свободы и вообще обращались совсем неплохо, спорить, когда чего-то хочет предвестник, бессмысленно. Скрутят и приведут, причем даже без всякой злобы. Просто потому, что так надо. «У тебя есть имя, оса?» Удивление. Беспокойство. Согласие. Потом — набор жужжаще-свистящих звуков. «Зиасс? Зейссе? Зейшш?» «Зиасс похоже. Глупая теплокровная, не знает, как говорить». «Меня зовут Мэннар. Сможешь произнести?» Поток свиста и жужжания. Нервный трепет крыльев. И — мысленный смех. Впервые Мэннар слышала что-то похожее на смех в этом городе, где все были смертельно серьезны. «Я поняла. Ты забавная». Мэннар откликнулась улыбкой, уповая на то, что, хотя выражения лица осе ни за что не прочитать, эмоцию та уловит. «Что такое роза?» При чем тут роза, удивилась Мэннар, и тут же вспомнила, при чем. Ну да. Она сосредоточилась. Долгие часы медитаций в храме, молитвы с полной самоотдачей, пение, когда чувствуешь всем телом вибрацию каждого звука, самого слабого, и когда вся ты, целиком, обращена к Богине... Крепкий темно-зеленый бутон предстал перед ее глазами. Жужжание Зиасс затихло. Оса вслушивалась и всматривалась... вникала всеми чувствами в мысли Мэннар. Медленно меж зеленых чашелистиков начал проступать темный, почти черный бархат. Чашелистики отгибались, открывая миру туго свернутые темные лепестки. Медленно, повинуясь неведомой силе, заставляющей все живое — жить, лепестки раскручивались, бутон становился больше, пышнее, и настало то мгновение, которое никогда нельзя заметить, но оно всегда наступает — когда бутон вдруг становится роскошным, раскрытым перед солнечными лучами цветком. Его скрытая сердцевина казалась полной тьмы и тайны, капли воды блестели на багровой дрожащей поверхности. Мэннар казалось, что она сама стала этим цветком. Она постаралась вспомнить, представить себе, воплотить в себе аромат розы, сладкий и загадочный, теплый и солнечный, манящий и утоляющий все печали... «Вот роза». - Она прекрасна, Мэннар Шепот Осени, но ты не выполнила мое распоряжение. «Как ему удается это делать? Он говорит мысленно, но я как будто слышу его собственными ушами. Он внутри, он снаружи, он везде». Мэннар привычно отшатнулась от него — не телом, а душой и разумом, пытаясь хоть немного оградить себя от его мощи. Молча поклонилась. - Ты хорошо работаешь с сенобразами. Я даже запах уловил, хотя раньше не думал, что вы способны чувствовать аромат цветов. - Не так уж мы примитивны, предвестник Хеорикс. - О, вполне примитивны. Мне нужно, чтобы ты рассказала мне все, что ваша раса знает о драконах. Особенно о драконах Времени, бронзовых. - Зачем тебе примитивные знания примитивного существа? - Как бы ни была велика мудрость кираджи, возможно, ей недостает малости, чтобы стать совершенной. Той малости, что известна вам. Конечно, он не понял сарказма. Он вообще, кажется, не знал, что это такое. - Знание в обмен на знание, предвестник. Я расскажу, что знаю о драконах, а ты расскажешь, зачем тебе это понадобилось. - Я ведь могу просто выпотрошить твой разум, теплокровная. Ни намека на гнев или угрозу. Простая констатация факта. Против воли Мэннар восхитилась его бесстрастием. Да, это вам не летящие на огонь свечи мотыльки и не пугливые стрекозы Ясеневого леса... - Можешь. Но тогда ты не получишь от меня то, что тебе очень нужно. И я не про знание о драконах. Мгновенное единение разумов, искра понимания между двумя невозможно, немыслимо чуждыми созданиями. «Ты поняла, что нужна мне в здравом рассудке. Но не пытайся меня использовать. - Что ты. Но мне нравится игра в вопросы и ответы. - Мне тоже. Ты интересная. - И ты, предвестник, и ты. Что это за языки пламени я вижу за твоей спиной?» Обрыв контакта. Несколько мгновений Мэннар казалось, что он сейчас уничтожит ее — просто порвет пополам этими огромными паучьими лапами, даже не утруждаясь менталистикой. Словно ветер смерти прошелся по комнате, гася сияние жуков-фонариков, отшвырнув осу Зиасс в дальний конец соты, заставив жрицу задрожать. Потом все стихло, и она поняла, что только что снова прошлась по мосту над пропастью. По очень, очень узкому мосту. - Я слушаю. Очень внимательно. Драконы, жрица Мэннар.