Фиолетовые сны

      Джону действительно снились сны. Конечно они снились и большей части жителей планеты Земля, но неизвестно, сколько из них додумались классифицировать сны по цвету. Сам Джон пришел к этому способу разделения снов не так давно. Уже после знакомства с Шерлоком. Просто в какой-то момент он заметил, что ассоциирует окружающее и свои эмоции с определенными цветами и, пережитые за день, они непосредственно влияют на то, что он может увидеть ночью. Так и возникла незамысловатая система, в которую он так неосторожно посвятил утром неугомонного гения.       То, что Шерлок не успокоится, пока не узнает все, Ватсон прекрасно понимал. Но собирался стоять до конца. Даже если потом дело дойдет до скандала, обиды со стороны Шерлока, и придется неделю "смотреть" только «черные» сны.       Именно их до недавнего времени Джон считал своим самым страшным проклятьем. До того, как Шерлок вернулся, его смерть, закутавшая Джона в плотный кокон горя, приносила только "черные" сны. Ну и иногда немного "красных".       Но вот Шерлок "воскрес" и, казалось бы, тьма должна была отступить. Однако если "красные" сны резко прекратились, то от "черных" до конца избавиться не удалось. С завидным постоянством они чередовались с "белыми" кошмарами Афганистана. Белесое солнце, белесый песок, сухой белый воздух и ангелы смерти, в подвенечных нарядах стоящие над товарищами, - все это было ужасно, но настолько привычно, что ничего кроме усталости и светлой грусти за собой не несло. И если бы можно было заказывать ужасы на месяц вперед, нет никаких сомнений, Джон выбрал бы "белые" сны.       Увы, если на улице рано темнело, если весь день лил дождь как из ведра, если попадался безнадежный пациент или если по какой-то причине они ссорились с Шерлоком - именно тогда снились эти два сна.       В первом из них угольно-черный силуэт на крыше Бартса. Графитовое пальто, мазки сажи – люди-статисты, черный виноград оконных провалов. Голос шепчущий ужасные слова: «Считай этот звонок… моей запиской… Люди ведь так поступают. Оставляют записку» И словно черный лебедь толчком от парапета. И тут же другой голос, тягучий и насмешливый: «Падение - это как полет. Разве что с более ожидаемым концом». Глухой звук от удара тела об асфальт - обсидиан. Кровь словно жидкая смола… спираль-торнадо, заглатывающая в себя Джона, и в висках как приговор: «Умер, умер, умер…»       Не удивительно, что после таких снов Джон, просыпаясь, долго лежал, свернувшись калачиком, и не желая начинать новый, бесполезный, бессмысленный черный день. На автомате Ватсон вставал, заставлял себя умыться и одеться, потом спуститься вниз, поставить чайник, дождаться пока он закипит, взять чашку и… собирать осколки или, шипя, накладывать мазь от ожогов, если утреннее явление Шерлока по каким-то причинам затягивалось. Правда в последнее время детектив, проявляя неслыханное для себя чувство такта и думая, что тем самым сберегает нервные клетки доктора, оповещал о своем присутствии Джона сразу, как только тот входил в гостиную. Посуда и колени, конечно, остались в выигрыше, но Джон иногда ловил себя на мысли, что инфаркт все же худшая альтернатива паре порезов на руках.       Но если первый «черный» сон был воспоминанием, то откуда взялся второй? В нем Джону снилась смесь того, что случилось с ним после попытки Шерлока проверить закон всемирного тяготения и,заодно, ускорение свободного падения, и того, что происходить никак не могло. Во всяком случае Ватсон категорически не помнил ничего такого, хоть и провел время без Шерлока в состоянии полуавтомата.       В этом сне тоже главенствовал черный цвет. Зеркально-непроницаемый гранит памятника, мазутные мысли о том, стоит ли жить дальше, и женщина рядом в антрацитовом пальто. С душой цвета басмы и мыслями цвета мокрого асфальта. Ей зачем-то нужен Ватсон и она крепко держит его за руку, не выпуская ни на минуту, не позволяя оттолкнуть. Джон все время забывает, как ее зовут: то ли Сара, то ли Роза, то ли Мэри, но это не важно в этом сне она была та самая женщина, женщина, которой удалось отнять Шерлока у Ватсона окончательно и бесповоротно. Потому что стоило Шерлоку появиться из ниоткуда, проявиться, как изображение на негативе, как официант в хорошем ресторане с дежурной фразой «чего изволите?» и смешными тоненькими усиками- mascara, как эта женщина (хорошо, пусть будет Мэри) достала вороненый Walther PPK с привинченным глушителем и выстрелила в Шерлока. В этом сне Холмс умер на руках у Джона, а Мэри(или Ана?), удостоверившись, что детектив действительно мертв, буквально силой утащила доктора от тела друга, бормоча какой-то бред про ребенка, свадьбу и вечную любовь.       Именно после этого сна Джон, видя Холмса утром живым и невредимым, чувствует такое облегчение, что на несколько минут может выпасть из реальности. И пусть в глубине души он давно поставил себе диагноз, но после возвращения Шерлока доктор не знакомится с женщинами. Ни с Сарами, ни с Розами, ни, упаси Боже, с какими-нибудь Мэри. От греха подальше. Паранойя? Фобия? Пускай! Но Ватсон совсем не уверен, что хочет испытывать судьбу. И он точно знает, что если с Шерлоком что-то случится еще раз - браунинг лежит в верхнем ящике стола. А промахнуться мимо головы при выстреле в упор крайне тяжело. Это вот только у Мориарти такие фокусы проходят.       Кстати, именно с Джеймсом Мориарти связана еще одна категория снов - красная. Английский красный - это лукавый Джим, с сумасшедшим огоньком в карих глазах и обманчиво нежными прикосновениями. Если то, что снится Джону в «черных» снах, Шерлок может вычислить логическим путем, то Ватсон очень надеется, что о снах с участием Джимми Холмс не узнает никогда. В конце концов он же асексуал, и такие вещи ему даже в голову приходить не должны.       В этом сне Мориарти плевать на Шерлока. Тем более что сон каждый раз начинался с того, что милый Джим уверял Ватсона, что детектив умер и что Холмс ему абсолютно не интересен, и если Джону был так нужен гений, то – вуаля! Вот он рядом - гений-консультант. И он, в отличии от гения-детектива, хотел Джона в прямом смысле этого слова. Хотя, как и женщина из "черного" сна номер два, тоже постоянно использовал пистолет с глушителем. Но то, что он выделывал пистолетом и с пистолетом это... очень неприлично. Джон, вспоминая утром сны с участием этого красного дьявола, заливался как маков цвет. И ругался хуже кучеров прошлого века.       Ватсон никогда не был поклонником гей порно, да и садо-мазо видео не смотрел, милого Джима люто ненавидел и поэтому бедному доктору было тяжело понять, с чего вдруг его подсознание выдает такие образы.       Ватсону казалось все дело в том, что в этих снах приходилось переживать столько же мук и унижений, сколько чувства вины в душе Джона перед самим собой за то, что не уберег Шерлока. Сны эти были тяжелыми, с маслянистым отблеском коллекционных вин провинции Бордо. И оргазм в финале нес такой же яркий, багряно-терпкий букет всепоглощающего стыда и желания немедленно удавиться. Или хотя бы вспомнить все ругательства, которые когда-либо слышал за свою достаточно насыщенную жизнь, когда утром обнаруживал на себе гематомы , ссадины и порезы непонятного происхождения. Хорошо что с возвращением Шерлока эти сны резко прекратились. Потому что если "черные" медленно и верно вели в могилу истощения, то "красные" - прямиком в Бедлам.