Открыть душу

Поначалу я даже и не поверила своим глазам, но голос отца, приближающийся откуда-то сзади, вернул меня к реальности: на пороге квартиры стоял Саймонов с двумя букетами алых роз. — Варяг, ты чего так долго ходишь? Гости заждались… Артём? — он замер где-то за моим плечом. — Вот это встреча! Какими судьбами к нам? — Мужчины пожали руки. — Наш Ираклий Викторович сказал, что дорогих спонсоров нужно поздравлять с днем рождения, да и вообще, мы с вами сто лет не виделись, Дмитрий Александрович! — нисколько не смутившись, ответил Саймонов, переводя взгляд с отца на меня и обратно. — Ну, раз так, то проходи. Друзья Варяга — наши друзья. Владлена Владимировна, — крикнул отец куда-то себе за плечо, идя в сторону кухни, — у нас еще один гость! Я отошла с порога, пропуская Артема в прихожую. Юноша уверенно вошел в квартиру, медленно снял дорогие кожаные ботинки и расстегнул коричневое пальто, почти вплотную облегавшее крепкое тело, от которого пахнуло дорогим парфюмом и сигаретами. Я инстинктивно втянула в себя этот аромат и ненадолго прикрыла глаза. Когда-то давно Руслан так же приходил к нам в гости, снимал с себя черную кожаную байкерскую куртку и оставлял за собой похожий запах. Встряхнув головой, я отогнала от себя ненужные мысли и заметила, что Артём, стягивая с себя еще и пиджак, сканировал пристальным взглядом миндалевидных медовых глаз с тяжелым верхним веком помещение, в котором находился, вызвав тем самым у меня маленький смешок — некоторые привычки у людей оставались неизменными. Я оперлась спиной на косяк и скрестила руки на груди, заинтересованно глядя на незваного гостя, не показывая всего спектра чувств, что сейчас во мне полыхали: растерянность, граничащая с непониманием, удивление и странное ощущение неправильности происходящего, но вместе с этим искренняя радость от его появления. — Ну привет, — улыбнулся он, наконец-то разобравшись с верхней одеждой, — Неожиданно получилось, правда? Я неуверенно кивнула и немного наклонила голову вправо, беззастенчиво рассматривая басиста, словно видела его впервые. Он растрепал свои русые короткие волосы, снова тепло посмотрел на меня и протянул один из букетов. Семь великолепных алых роз со свежими крупными бутонами растопят сердце любой девушки. Я — не исключение, ведь, взяв его в руки, замерла, не зная, что делать дальше. Цветы мне не дарили уже почти два года, так что сейчас я была в некой растерянности, забыв даже поблагодарить юношу. Артем правильно воспринял мой ступор, не став упрекать. Он поудобнее взял второй букет и прошел в гостиную, откуда доносились веселые голоса и смех. Я же прошмыгнула мимо него в кухню и взяла большую пустую вазу, чтобы поставить в нее цветы. Взгляд постоянно возвращался к алому великолепию, лежавшему на столе в неброской обертке. Элегантно, просто, но со вкусом — узнаваемый стиль Саймонова. Я набирала воду в сосуд и погрузилась в свои мысли, забыв о том, что нужно выключить воду. Что-то в поведении Саймона мне не нравилось. Два букета? Вряд ли. «Вакантное место» подле меня освободилось, и парень решил сделать первый шаг… Очень красивый первый шаг, плюс один к презентабельности. Только зачем ему прикрываться такой нелепой причиной? Хотя, спору нет, повод шикарный — поздравить маму, которая в действительности вместе с отцом периодически спонсировала нашу группу… Но откуда этот прохвост об этом узнал? Звук проливающейся воды привел меня в чувство. Я поставила свой букет в воду и вернулась в гостиную, где родители и гости расспрашивали Артема о деятельности нашей группы и рассказывали, как в свое время тоже любили рок-музыку. Артем внимательно слушал их, улыбался и смеялся, когда это было нужно, однако в его глазах не было искренней заинтересованности в том, о чем ему говорили. Я хмыкнула. Это не ускользнуло от наблюдательных родителей, которые то и дело бросали на меня многозначительные взгляды, от которых хотелось смеяться и плакать одновременно. Легко улыбнувшись им, я подняла взгляд на окно и испуганно отшатнулась назад. Возле двери на балкон стоял Руслан, в упор смотревший на Саймонова. Скрестивший руки на груди байкер выглядел не на шутку обеспокоенным, а я даже не могла узнать причину. — Беги, — одними губами произнес он, растворяясь в воздухе, — он не тот, кем кажется. Мне стоило лишь моргнуть и в один миг мое мнение об Артёме кардинально поменялось, словно Руслан своим появлением снял с меня розовые очки, через которые я смотрела на лидера группы, в которой играла. Лицемерие — один из самых страшных пороков. Внезапно я поняла, что он никогда и ничего не делал просто так, всегда ища во всем выгоду для себя. Артём шел по головам для достижения своих не всегда достойных целей. Используя свою привлекательность и неплохие данные актера, он втирался в доверие к тем людям, кто мог быть ему полезен, а после того, как необходимость в них отпадала, попросту рвал все контакты и исчезал из их жизни. Это мерзко. Эти черты его характера я принимала за амбициозность и целеустремленность. Да, у всего есть две стороны медали, но людям свойственно видеть только ту из них, что кажется им приемлемой. И сейчас до меня дошло, что неспроста Артём позвал играть в группу именно меня. В прежние времена к неплохой технике игры на гитаре добавлялся певучий голос и спонсорская помощь со стороны моих родителей, никогда не скупившихся на благое дело. Только вот смысл им был вкладывать достаточно большие деньги в то, что впоследствии не даст отдачи моральной или материальной? Никакого. Неконтролируемая паника накрыла мой разум. Ладони похолодели, а в животе словно завязался тугой узел. На несколько секунд стало трудно дышать. А вот теперь мне уже по-настоящему страшно. Кажется, мое состояние не удалось скрыть от переглянувшихся родителей, синхронно поднявшихся со своих мест и направившихся ко мне. Они весело смеялись над шутками друзей, бочком подбираясь к тому месту, где я беззвучно задыхалась. Артём же обеспокоенно посмотрел на меня и сделал попытку подняться со своего места, на что я помахала рукой, показывая, что его помощь сейчас мне не понадобится. Я медленно прошла на кухню и обессилено упала на стул, обхватив голову руками. — Что случилось, Варяг? — обеспокоенно поинтересовался отец, закрывая за собой дверь. — Да, Варя, что случилось? Ты побелела вся, — добавила мама, присаживаясь рядом. — Дима, ты посмотри, как ее трясет! Я повернула к ней голову и столкнулась с взволнованным взглядом серьезных глаз. Выдохнув, начала искать телефон, чтобы написать сообщение родителям, но вспомнила, что оставила его в комнате на тумбочке, когда ходила за гитарой. Решив не привлекать к себе лишнего внимания гостей, я взяла в руки карандаш и салфетку, написав всего лишь одно слово: «Руслан». Байкер не был обычным приведением, поскольку своим появлением он предупреждал меня о надвигающейся угрозе. Что на этот раз со мной должно произойти? Мама коротко вздохнула и обняла меня, ласково перебирая пряди моих волос, а отец сел на стул напротив нас и молча наблюдал. Родители знали о том, что погибший жених иногда приходил ко мне в виде зрительных галлюцинаций, коими обычно считали призраков. Отсюда и такая сочувственная реакция с их стороны — они не считали меня душевнобольной и говорили, что дух Руслан оберегает меня и уйдет только тогда, когда убедится в моей полной безопасности. Хотелось бы им верить. Спустя пару минут я пришла в себя и, улыбнувшись родителям в знак благодарности за то, что они не оставили меня одну в столь разбитом состоянии, поднялась со стула. Потянув на себя за руку маму, я пошла к выходу из кухни — негоже хозяевам дома оставлять гостей в одиночестве. — Варяг, — окликнул отец, поправляя воротник рубашки, — ты в порядке? Утвердительно кивнув, я открыла дверь. Гости далеко не скучали — они танцевали под аккомпанемент гитары, на которой играл какую-то веселую песню Артём, сидя в одном из мягких кресел. Он мягко перебирал струны, играя что-то подвижное и яркое. Родители присоединились к танцам, а я присела на подлокотник его кресла и несильно ткнула Артёма пальцем в плечо. Парень промычал что-то невразумительное, продолжая играть, а я лишь покачала головой. Соскользнув с кресла, я собрала грязную посуду и направилась к мойке. Теплая мыльная вода обволакивала руки, пока я натирала столовые приборы, приводя их в чистый вид. Гора грязной посуды таяла на глазах, а я довольно взирала на результат проделанной работы. С каждой вымытой тарелкой настроение постепенно поднималось в гору, а на душе становилось спокойнее. Все-таки физическая работа, так или иначе, в силах вытащить из любой депрессии, будь то страдание по сломанному ногтю или страх приближающейся грозы, страху от которой прибавлял тот факт, что весть о ней принес не кто-то, а самый близкий человек из твоего прошлого. Я фыркнула, выключила воду, вытирая руки мягким махровым полотенцем нежно-салатового цвета. Нечего думать о не очень радостном будущем в такой замечательный день. К тому же, непонятно: вдруг Руслан ошибся, и опасность ожидала не меня, а моих близких? Хотя тоже не весело. С другой стороны, Артём не связан ни с кем, кроме меня… Как все сложно. Я потерла пальцами виски и, почувствовав чье-то немое присутствие на кухне, развернулась. За столом сидел Саймонов, потягивая кофе из небольшой чашки. Я поругала себя за невнимательность. Порой мысли настолько громкие, что в реальности совсем не слышно, что музыка затихла несколько минут назад, а в кухне, помимо меня, появился кто-то еще. В гостиной громко смеялись и разговаривали гости, так что о нас ненадолго забыли. — А ты хорошо смотришься в образе хозяйки, — проговорил Артем, протирая салфеткой тонкие губы, — так искренне. Захотелось фыркнуть и в язвительном тоне высказать все, что я думаю о хозяйстве и о его намерениях в целом, но я не подала виду, что меня это задело, и осталась на месте. Саймон продолжал сидеть на стуле, теперь он теребил в руках эту самую салфетку и бросал на меня выжидающие взгляды. Его ложное спокойствие раздражало больше, чем искреннее недоумение. Он до сих пор ждал того, что я отвечу ему своим голосом, что я смогу поблагодарить его, разомкнув губы и произнеся всего одно слово. Наивный, даже жаль его разочаровывать. Я лишь скромно улыбнулась, достаточно выразительно посмотрела на него, взглядом говоря: «Уходи», и сделала вид, что не домыла одну из салатниц, вновь отвернувшись от его тоскливого взгляда. Скрипнул стул, Артём поднялся. У меня же где-то внутри взвелся пусковой крючок, если его задеть — рванет. Я почувствовала себя в опасности, находясь в собственном доме. Дожили. Каждый шаг Саймонова отдавался набатным стуком в висках, а я не придумала ничего лучше, чем сжать кулаки и узнать, что же он задумал. Я надеялась, что он правильно меня понял и все-таки ушел из кухни, но юноша застыл совсем рядом со мной. Он был так же не уверен, как и я. Я напряглась, просчитывая все возможные варианты побега, если что-то пойдет не так. Саймонов только прикоснулся к моим волосам, а я почти дернулась пришить его к дальней стене всеми кухонными ножами, что находились в арсенале нашей кухни. — До сих пор не верится, — прошептал он, словно прочитав мои мысли. — Раньше ты была такой живой, веселой… Что с тобой стало, Варя? Я повернулась к Артёму так, чтобы смотреть в глаза, и замерла, осознав, что нас разделяют какие-то полметра. Он внимательно изучал мое лицо взглядом, не осмеливаясь прикоснуться. Я же стояла, прижавшись к мойке ногами, моля всех известных мне богов о том, чтобы он не делал последнего шага ко мне: когда я зла, а сейчас злость была во мне подкреплена страхом, то способна ударить человека так сильно, что одним синяком может и не обойтись. Мама предпочитала решать подобную проблему вторжения в личное пространство ножами, всего лишь показав один из них. Обычно после их демонстрации проблема сразу же решалась. Но я — не мама, чтобы решать проблемы столь грубо. Саймон смотрел на меня тем самым взглядом, каким смотрит солдат, вернувшийся с войны, на жену, которую не видел несколько лет — смесь усталости, страха, тепла, любви и желания плескалась в его медовых глазах. Мне стало не по себе. Дыхание сбилось, сердце попустило один удар, а еще как назло зачесались губы. Я по старой привычке закусила их, водя зубами, тем самым как бы почесывая. Артём удивленно выдохнул и, резко сократив расстояние между нами, прижал меня к себе, порывисто целуя в губы. Вот тебе бабушка и Юрьев день. Такого опрометчивого поступка я от него точно не ждала. Теперь я ведь имею полное право пойти по маминому пути? Ну, ножики там, ножницы… Можно, да?

***

Мефодий лежал на кровати и думал. Много думал. Бывали такие дни, когда юноша погружался в страшную меланхолию и не хотел никого видеть или слышать. Друзья, знавшие о такой его особенности, прозвали Волкова Менстряком Олеговичем. Как милая девочка превращается раз в месяц в монстра, так и он страдает подобными перевоплощениями. В Менстряк. На попытки Мефодия избавиться от этого прозвища друзья только смеялись и злили его все больше. Парень лишь воткнул наушники в уши и включил тяжелую музыку на доступный ему максимум звука. Он не хотел слышать в голове те, кажущиеся бессвязными, страшные слова, в которых решалась его судьба. Все началось с того, что Меф вернулся с тренировки и, вместо приветливо встречавшей его матери, услышал приглушенные сдавленные женские рыдания. Мигом сняв спортивную куртку и обувь, юноша пробежал в спальню родителей, где на кровати сидела мама и горько плакала, как настоящая женщина — тихо, но надрывно и очень больно. Мефодий замер на пороге и в нерешительности произнес, готовясь к худшему: — Мам, что случилось? — Мефодий, — женщина подняла понурую голову и взглянула на сына покрасневшими глазами, — твой отец, кажется, с ума сошел. Он тебя в Нидерланды отправить хочет. — Зачем? — в недоумении парень прошел в комнату и сел рядом с матерью, обнимая ее за плечи. Она благодарно прильнула к нему и тихонько вздохнула. — Он хочет, чтобы ты там на стажировку остался и женился на дочери его партнера по бизнесу. — Чего?.. Женился? Мам, мне двадцать один год. Какое «женился», вы вообще о чем… Он понимал, о чем. Но не принимал такого исхода. Мефодий механически гладил мать по голове и лихорадочно пытался связать мысли в одну кучу: женитьба, работа, Нидерланды. Что за чушь? Почему что-то пытаются решить за него? Мефодий скривил губы и покрепче обнял маму за плечи, на что она всхлипнула от боли и потерла правую руку. — Только не говори, что он опять… — Меф разозлился не на шутку. — Да не болит ничего, — испуганно произнесла мама, глядя на сына огромными голубыми глазами, — все хорошо, Мефчик. Парень задрал рукав на футболке сопротивляющейся матери. Наливающийся круглый синяк приветливо глядел на юношу. Мефодий злобно прорычал, что отец ответит за это, на что мать лишь горестно усмехнулась и покрепче обняла сына. С самого раннего детства Меф знал одно правило: папа главный в доме. А это подразумевало под собой полное подчинение любому его слову, даже самому бредовому. За любое сопротивление его воле можно было получить наказание. Екатерине запрещалось даже повышать на него голос, а Мефодию нельзя было перечить в чем-либо. Мама постоянно удивлялась, отчего при таком воспитании Мефодий вырос независимым и сильным как личность. За двадцать два года брака она привыкла к тому, что Олег мог позволить себе поднять на нее руку и ударить, но и жаловаться было не на что: муж полностью обеспечивал и любил ее, но ставил единственное условие — не кричать на него. Порой даже железные нервы Екатерины не выдерживали, и она повышала голос на мужа-самодура, за что и расплачивалась синяками да ушибами. В замке повернулся ключ, в квартире послышались тяжелые шаги отца Мефодия. Волков-младший подскочил в твердом решении сказать отцу все, что он думает. Екатерина схватила Мефа за руку и умоляюще прошептала: — Не надо. Тебе же тоже достанется. Меф, не надо. Но парень не послушался. Вывернув руку из цепких пальцев матери, он выбежал в коридор, где отец сидел на корточках и чесал прибежавшего встречать его Шарпа за ухом, приговаривая: — А кто у нас тут хороший мальчик… О, сын. Привет, — он протянул Мефу руку для рукопожатия. Меф, глядя на похрюкивающего от удовольствия мопса, пожал ее и проговорил: — Ты зачем опять мать ударил? — А она уже пожаловалась? — злобно поинтересовался отец, продолжая гладить Шарпа по спине. Мопс вытянулся перед ним и довольно вилял бубликом закрученного хвоста. — Нет. Сам увидел. Ты что себе позволяешь вообще? — прорычал парень, нависая над ним. — Мать слабее тебя, а ты бьешь ее. Как ты смеешь поднимать руку на женщину, которая тебе сына родила? — Да точно так же, как и сын позволяет себе поучать отца, — огрызнулся Олег, вставая на ноги. — Пошли в кабинет. Разговор есть. Мефодий шел за отцом, постоянно сжимая и разжимая кулаки. Шарп бежал рядом с Мефом и как-то умудрялся успевать тереться о ноги юноши, тем самым отвлекая его от не самых радужных мыслей и перспектив. Волков-старший раздраженно взглянул на показавшуюся из дверного проема жену, разочарованно покачал головой и прошел мимо нее. Меф ободряюще улыбнулся матери и вошел в кабинет отца, закрывая за собой дверь. Несмотря на небольшой размер, кабинет отца был просторным. Огромное окно на всю стену выходило на солнечную сторону, благодаря чему в помещении всегда было светло, а открывающийся на город вид заворожил редко заходившего сюда Мефодия: закатное солнце окрасило город в алые оттенки, небо переливалось от нежно-фиолетового к багровому цвету, на город спускались сумерки. Светлые стены и пол визуально расширяли помещение, а мебель, подобранная в темных тонах, контрастировала с комнатой, давая понять, что у Олега Волкова хороший вкус или же не менее хороший дизайнер. Отец махнул на кресло напротив своего письменного стола, за которым уже сидел сам. Мефодий кивнул и сел, внимательно глядя в глаза Волкова-старшего. Олег усмехнулся, поставил подбородок на соединенные в замок пальцы и вкрадчиво произнес: — Так и будешь молчать? — Это же ты хотел со мной поговорить, — медленно произнес Меф, кладя ногу на ногу. — Я по глазам вижу, что ты знаешь, о чем именно, — парировал Волков, доставая сигарету. Мефодий сморщился, увидев сигарету в его руках, и скрестил руки на груди. Когда-то давным-давно, когда он был семилетним мальчишкой, Мефу хотелось быть похожим на своего отца. А дети, в силу отсутствия опыта и абсолютной наивности, копируют именно те черты поведения взрослых, которые, по их мнению, свойственны только им. К примеру, плохие привычки вроде сквернословия и курения. Однажды Олег увидел Мефодия, старательно выкуривающего одну из сигарет, пропавших из его пачки. Сначала он громко посмеялся, а потом заставил мальчика выкурить всю пачку разом, говоря, что взрослые именно так и делают. Как итог, после этого Мефодий пролежал почти неделю, не поднимаясь с кровати, поскольку чувствовал себя отвратительно, но зато усвоил на всю жизнь замечательный урок: курить — плохо. Даже четырнадцать лет спустя он ненавидел все, что хоть как-то связано с табаком и табачным дымом. Единственным исключением из его правила была курящая Алина, хотя и ей Мефодий не позволял целовать себя по меньшей мере два часа после выкуренной сигареты. — Почему ты решаешь за меня? — после долгой паузы произнес Меф, с отвращением глядя на то, как отец медленно подносил к сигарете дорогую зажигалку и прикуривал ее. — С чего ты взял, что я что-то решаю? — Волков сделал долгую затяжку и с удовольствием выдохнул дым в сторону побледневшего Мефодия, издеваясь над ним. — Вопрос с твоей стажировкой был решен давно, ты же знаешь. — Да, со стажировкой вопрос был решен, я помню, — Меф отмахнулся от дыма, но выражения лица не поменял, так же спокойно продолжая смотреть в серо-зеленые глаза отца. — Но я не понял одного: какого хрена ты выбираешь, с кем мне жить? — А, ты о Симоне? — усмехнулся Волков, стряхивая пепел в хрустальную пепельницу. — Это не окончательное решение. Я знаю, что ты снова встречаешься с той девочкой, Леной. Ведь так? — Алиной, — хмуро поправил Мефодий. — Да, встречаюсь. И расставаться пока не планирую. — Ну и не планируй, господи! — притворно возмутился отец, туша бычок о дно пепельницы. — Просто согласись, что было бы неплохо жениться на богатой девочке из Нидерландов, дочери моего главного партнера по бизнесу, да еще и очень даже симпатичной девушке. — Да, было бы неплохо, — невольно признал Меф, почесывая левую щеку, на которой немного саднила ранка после неудачного утреннего бритья. — Но это не мой путь, а твой. Этого хочешь ты, а не я. — И то верно, — согласился Волков, поднимаясь из своего кресла. — Выпить хочешь? Мефодий отрицательно покачал головой, на что Волков-старший равнодушно пожал плечами и подошел к большому дубовому деревянному бару со стеклянными дверцами, достал графин с любимым им французским коньяком и две маленькие коньячные рюмки. Разлив алкоголь по рюмкам, Олег протянул одну задумавшемуся сыну и сел обратно в свое кресло. Он внимательно рассматривал янтарный напиток на свету, после чего сделал маленький глоток. Мужчина удовлетворенно причмокнул губами и допил рюмку до дна. Мефодий же отставил свою рюмку в сторону и устало произнес: — Так чего ты от меня хочешь? — Немногого, сын, — отец развалился в кресле и пристально посмотрел на Мефа. — Ты съездишь до декабря в Нидерланды, посмотришь страну, полюбуешься на Симону. Если не понравится — не будешь жениться, понравится — счастья молодым! — Тогда зачем ты матери сказал, что я на ней обязан жениться? — Мефодий недоверчиво посмотрел на него и сцепил длинные пальцы в крепкий замок. — Женщины… — вздохнул мужчина. — Твоя мать — замечательная женщина ровно до тех пор, пока у нее работают мозги. Она не совсем правильно меня поняла, а истерики было столько, будто бы я тебя собрался женить на своем партнере по бизнесу. Меф криво улыбнулся, оценив шутку отца. — Но бить из-за этого ее не стоило, — буркнул парень. — Ты знаешь правила, сын, — закуривая еще одну сигарету, произнес Олег. — Она не повышает на меня голос — я не поднимаю на нее руку. Всё просто. Так что? Ты согласен? — Давай еще раз обговорим условия, — прищурившись, проговорил Мефодий. — Я уезжаю в Нидерланды, присматриваюсь к дочери твоего делового партнера, потом возвращаюсь домой и говорю тебе о своем решении? Но что будет, если она мне не понравится? — Именно так, — удовлетворенно кивнул Волков-старший. — А если не понравится, то после окончания учебы пристрою тебя в свою фирму, тут и будешь работать. Ты мне семьдесят тысяч за гитару той девчонки еще отработать должен. — Хорошо, пап, — поморщился Мефодий. — Когда мне вылетать в Нидерланды? — Какой умный мальчик, — усмехнулся Олег. — У тебя же виза оформлена? — Да, мы же с тобой летом летали туда, — напомнил парень. — Тогда через две недели и полетишь. Пока со всеми делами тут разбирайся. А теперь иди. Мефодий с радостью поднялся с кресла и пошел к матери. У него есть две недели, чтобы попрощаться со всеми. Меф задумчиво посмотрел в зеркало в коридоре и усмехнулся своему отражению. Он был уверен в том, что после своего возвращения домой больше не покинет территории родного государства без собственного на то желания. Сейчас же он направился на кухню, где гремела тарелками мама, чтобы рассказать ей, что вскоре им предстоит долгая разлука.