Искатель

– Как ты сюда попал? – спросил я. Это было первое, что пришло мне в голову. – Приехал, – чуть слышно отозвался Дима. – Почувствовал... Не спрашивай. – То есть, ты… – я глянул на его тонкую футболку, в которой было явно слишком холодно, мотнул головой и открыл дверь ключом: – Заходи! Чего в машине-то не посидел? На улице, наверное, градусов пять! – Я без машины, – пробормотал он. – А где она? Застрял, что ли, где-то по пути? – Нет, я… на попутках добирался. Потом пешком. – Пешком?! И как долго? Он пожал плечами. И вдруг медленно завалился набок. Тут я, наконец, понял, что происходит, и запаниковал. Он сюда ПРИШЕЛ! Черт его знает, сколько километров топал по дороге (а может, и не по дороге, судя по его грязным и рваным штанам), отыскал мой домик в темноте, а потом сидел у меня на крыльце в одной футболке, в жуткую холодину, опять же, черт его знает, сколько времени! Как он тут насмерть не окоченел?! – Дима! Дим, не спи! Давай, вставай! Пошли в комнату, там будет тепло, согреешься… Вот кретин, какая нелегкая тебя сюда понесла?! Он не ответил. Но, когда я поднял его на ноги, вцепился в меня мертвой хваткой и позволил завести себя в дом. Ветер в этот момент подул сильнее, превратившись почти в ураган, и швырнул охапкой листьев мне в лицо. Как будто предупреждал: «не надо, остановись, не помогай…». Я захлопнул дверь. Доволок Димку до кровати, с трудом отцепил руки от своей куртки и пошел зажигать керосиновую лампу вместе со свечами, а потом подкидывать в печку дров. За день домик немного прогрелся, но уже начал снова остывать. Висящий у окна термометр показывал пятнадцать градусов – неплохо, если ты приезжаешь, одетый в теплую куртку и с термосом, но паршиво, если у тебя на кровати лежит заледеневший человек в одной футболке. Я укутал его во все одеяла, какие смог найти, запихал в печь столько дров, сколько влезло, и только тогда сел рядом. – Дима! Не отключайся, слышишь? Ты как меня нашел-то? Он улыбнулся, не открывая глаз. – По-твоему, я могу найти Свет, но не могу найти нужного человека? – Ты… отыскал Свет? Он едва заметно дернул краешками губ и кивнул. Ветер за окном завыл, как дикий зверь – голодно, жутко, ломая деревья и осыпая крышу мелкими ветками. – Тогда что происходит? – я с силой встряхнул Диму за плечи. – Какого хрена ты здесь делаешь, да еще в таком состоянии?! Если ты нашел, тебе ведь… должно быть уже плевать на холод! Разве нет? – Мне и плевать, – пробормотал он. – Но ты не понимаешь, Артем… Я не могу. Это слишком. Я не могу… – Чего ты не можешь? – Не могу, – повторил он и прижался ко мне всем телом, дрожа, как осиновый лист. Я погладил его по голове. Это было так странно: видеть его беспомощным, чувствовать его рядом – но не так, как обычно. Подобного раньше не бывало. Мы могли спать на одном матраце, он мог обнимать меня, но только неосознанно, во сне. А потом, утром, просыпался и уходил. Но не теперь. Теперь с ним явно что-то случилось. – Так, ладно, – я выдохнул и стал растирать ему руки. Они были холодные как лед. Не хватало только, чтобы заработал обморожение. Бог – не бог, а от пневмонии никто не застрахован. Когда я снова хотел подняться, чтобы поставить чайник, Дима поймал меня за руку: – Нет, не уходи! Пожалуйста… Что-то в его интонациях показалось мне смутно знакомым, но я так и не понял, что, и нервно усмехнулся, пряча панику: – О, вежливость проснулась? Ни фига себе! И где ты выучил слово «пожалуйста», интересно знать? Выкинь его из головы немедленно, а то подумаю, что ты все мозги себе отморозил! Он едва заметно улыбнулся, но меня не выпустил. Вздохнув, я опять лег на кровать и пощупал его лоб – температуры пока не было. Дима от моего прикосновения зажмурился и потянулся навстречу, подставляясь под ладонь, будто ласковый кот. Обхватил двумя руками, уткнулся носом куда-то в район плеча… – Что ты делаешь? – тихо спросил я. Он не ответил, только прижался сильнее. – Дим! Что происходит? – Мне это нужно, – прошептал он. – Пожалуйста, Артем… я не могу… Я отстранил его и заглянул в глаза. Зрачки были огромные, как две черных дыры. Смотреть в них было жутковато. И лицо – бледное, безумное, будто он под наркотой. В этот момент какая-то тяжелая ветка с хрустом обломилась и упала на крышу домика, а все еще не облетевшие кусты за окном согнулись от нового порыва ветра так сильно, что заскребли по стене и застучали в стекло. Я даже вздрогнул от этого звука. Казалось, там, снаружи, творится какое-то безумие. И темнота стала уже не просто темнотой осенней ночи – а непроглядным космическим мраком, где нет и не может быть ничего живого. – Где твой двойник? – шепотом спросил я. – Остался в пустоте, так? Дима помотал головой. – Нет... Я его вытащил. – И где он теперь? Какое-то время он не отвечал. Цеплялся за мою куртку, мял ее побелевшими от напряжения пальцами, пытался прижаться ко мне поближе… Но я снова встряхнул его за плечи и заставил посмотреть на меня. Тогда он, наконец, поднял голову. В глазах промелькнула усталая ирония – совсем ему не свойственная, но тоже какая-то знакомая. – Бу! – тихо сказал он. И я удивленно замер, открыв рот. Черт возьми… Так вот где я это слышал! И «пожалуйста», и знакомую умоляющую интонацию, и вот это «бу»… В кроличьей норе! Его двойник тогда надо мной прикалывался, типа: «Давай, беги отсюда, раз уж я спугнул тебя одним фактом своего существования». То есть, Дима… объединил свою душу с Тенью? Ну что ж, все правильно. Как сказала дяде Мирону его жена: «не тебе душу делить с тенями, а тому, кто их создал»… – Вы с ним теперь одно целое? – спросил я. Он медленно кивнул, не сводя с меня глаз. – И ты все помнишь? В смысле… все, о чем мы говорили в темноте? – Помню, – прохрипел Дима. И неожиданно добавил: – Артем, ты… Прости меня, ладно? – За что? – Сам знаешь. За то, что втянул. За то, что использовал. За то, что не понимал, как сильно ты его… меня… Как сильно я тебе дорог. Или теперь уже нет? Не важно... Просто побудь со мной. Хотя бы сегодня. Даже если тебе на меня уже плевать… – Да что ты несешь?! Объясни хотя бы, что с тобой творится! Он приподнялся на локтях и обхватил мое лицо руками. Ветер за окном опять стукнул ветками деревьев по стене и крыше, осыпал домик сухой хвоей. – Что со мной творится?! – гулкий шепот разнесся в полутьме, будто гром. – Я хочу все вернуть! Понимаешь? «Восстановить себя с контрольной точки», стать собой! А контрольная точка – это ты. Я просто больше не могу быть… Я не могу быть… – Богом? – изумленно выдохнул я. – Ты не можешь быть богом? Он кивнул. – Артем… это слишком! Я не готов. И никогда не буду готов. И никто никогда не будет. Это… просто не для людей! Я ошарашено уставился на него: – Погоди, то есть, ты нашел Свет, но… не смог его вынести? Так, что ли? Дима не ответил, только тяжело задышал и принялся комкать в пальцах отвороты моей куртки. За окнами что-то ярко полыхнуло – то ли зарница, то ли молния, хотя осенью ни того, ни другого быть не могло. Даже для грозы было слишком холодно. А мне вдруг вспомнилась баба Тоня из моих снов. И ее понимающая светлая улыбка: «Тут, милый, жадничать не надо. Сколько тебе воздуха требуется, чтобы дышать, столько и бери. Сколько воды надо, чтобы напиться, столько и наливай. А эти… которые за пределом человеческого шастают… у них ведь меры нету. От избытка воздуха и задохнуться можно, от избытка воды – утонуть…» – И что мне сделать? – севшим голосом спросил я. – Как тебе помочь? Дима закусил губу, нахмурился, но все-таки ответил. – Просто побудь со мной. Хотя бы немного. Чтобы я вспомнил, каково это… – Каково быть человеком? – у меня болезненно сдавило в груди. Господи, ничего себе новости! – Я ведь на тебя завязан, – пояснил он. – Ты тот, к кому я всегда смогу вернуться прежним. Это суть «маяка». Моя же собственная установка: «рядом с Артемом – всегда человек». Поэтому мне очень, очень нужно побыть с тобой сегодня, так близко, как ты позволишь… – Как я позволю? Что это значит? Вместо ответа Дима рывком подтянул меня к себе и прижался губами к шее. Он был все еще холодный, но сердце билось так быстро, что я чувствовал, как его ребра ходят ходуном. Меня и самого затрясло – этого я не ждал. – Дим, ты действительно хочешь, чтобы мы… – Что угодно, – быстро сказал он. – Делай, что угодно. Хоть что-нибудь… Пожалуйста, Артем! Ты единственный, к кому я мог пойти. Удержи меня здесь. Мне в этом мире уже не место, он меня выталкивает, потому что я замахнулся на то, чем не могу управлять. За мной бегут все темные создания из снов, почуявшие Силу, а для меня уже нет границ между снами и реальностью. Они рвут меня там, а я их чувствую здесь… Меня даже ветер ненавидит! Слышишь, как воет? Это ему не хочется, чтобы ты мне помогал. Чтобы мне вообще хоть кто-нибудь помогал... Это наказание, понимаешь? За мою… самоуверенность. И да, я его заслужил, но я не знал, что так будет, не знал, что Свет – это так много. Я захлебываюсь в этом! Не отталкивай меня, ладно? Только не ты. У меня, кроме тебя, уже никого не осталось… Я с ужасом смотрел на него. Создания из снов? Ледяной ветер, который его ненавидит и пытается сделать так, чтобы ему никто не помогал, ведь он, якобы, «заслужил наказание»?.. Да что происходит?! И его двойник – он ведь здесь же, в нем? Я угадывал его интонации в Диминых словах, слышал знакомые нотки в голосе, и мог поклясться, что говорю сразу с двумя людьми. Только не понимал, как мне к этому относиться. Они оба по-своему были мне дороги. И Дима, и его Тень. Но теперь они стали одним существом – знакомым до малейшей черточки, напуганным, страдающим, замерзшим существом, которое жалось ко мне всем телом, целуя, куда придется: в шею, в ключицы, в губы… Ему это было отчаянно нужно. Контакт с чем-то материальным, земным и привычным, типа меня. А я так по нему… по ним… соскучился, что не мог остановить это безумие. Да и не хотел. Каким-то краешком сознания я подумал о том, что сделал бы на моем месте здравомыслящий человек. И до меня вдруг дошло – ничего. Ничего бы он не сделал. Просто потому что никогда не попал бы в такую ситуацию, да и вообще не стал бы связываться с Димой. Выходит, я совсем не такой здравомыслящий, как о себе думал… Ну, тогда и к черту логику! Буду действовать по наитию. Дав себе мысленный приказ «обо всем забыть», я обнял Диму двумя руками так сильно, что у него затрещали кости, зарылся носом в его волосы, потерся щекой о щеку и зажмурил глаза. Как же мне этого не хватало! И как я, оказывается, хотел просто взять и обнять его – до ломоты в ребрах, изо всех сил. Не боясь, что он скептически фыркнет или скажет какую-то колкость… Дима сначала замер от неожиданности, потом улыбнулся куда-то мне в плечо, выдохнул «Спасибо» – и стиснул меня в ответ. Сколько мы так пролежали, сам не знаю. Он постепенно отогрелся, хотя долго еще вздрагивал, то ли от холода, то ли от того, что бушевало у него внутри. А я думал о том, как, наверно, это страшно: идти часами по холодному темному лесу в поисках человека, который может принять тебя, а может не принять. И вообще. Дима ведь боится леса! Недавно он мне рассказывал, как в детстве там заблудился, и ему пришлось ночевать на торфяниках. Даже его Тень посчитала эти воспоминания достаточно пугающими, и воплотила их в реальность, устроив ему «звуки болота»… Но он все равно ко мне шел. И добрался. Как – не понятно. – Артем… – тихий шепот в самое ухо, конвульсивно сжавшиеся пальцы на моей спине. Я немного ослабил хватку. Он тут же просунул руки между нами, ухватился за край своей футболки и стянул ее через голову. Тронул замок моей куртки – и посмотрел на меня. Я кивнул. Что уж теперь ломаться? Надо ему – пускай «восстанавливает себя с контрольной точки», все равно я его не брошу в таком состоянии. А лелеять обиду, вроде как, уже не к месту. И вообще, не сам ли я этого хотел?.. Куртку с меня даже не сняли – содрали, вывернув рукава и отшвырнув куда-то на пол. Потом Дима попытался расстегнуть пуговицы моей рубашки, но у него так сильно дрожали пальцы, что он застрял еще на первой и громко засопел с досады, кусая губы. – Я сам, – прошептал я. Попытался убрать его руки, но добился лишь того, что он мертвой хваткой сжал мои запястья. Из-за этого расстегивать стало в разы сложней, и пуговицы поддавались с трудом. Одна, вторая, третья… На предпоследней Дима не выдержал и резко потянул меня за руки, заставляя оторвать ее к чертям, а потом неожиданно поднялся – и впился поцелуем в мои губы. У-ух! Даже в самых смелых фантазиях я не представлял себе, что он может вот так целоваться! Жадно, жарко, словно душу выпивает, кусаясь и тут же мимоходом зализывая ранки языком, припадая к моему рту, как страдающий от жажды человек припадает к источнику, до боли сминая губы и обхватывая шею холодными дрожащими руками… Я потерялся в ощущениях и сам не заметил, как придавил его к постели. Прижался, потерся – кожа о кожу, впервые за все время. Мы всегда спали в футболках, и я никогда его не трогал. Зато теперь чувство близости стало таким пронзительно-диким, что мне мгновенно захотелось еще. И я, плохо соображая, что делаю, потянулся к пуговице на его джинсах. Расстегнул, коснулся белья… А потом вдруг спохватился. Может, ему и поцелуев достаточно? Ведь я же… всего-навсего средство, так? Способ вернуть себя в исходное состояние? Раньше был ориентиром, потом стал маяком, теперь вот помогаю восстановить настройки… Но опять – лишь средство. Так что он имел в виду, сказав «делай, что угодно»? Это действительно значило «что угодно» или он пошел на очередную уступку, наподобие «могу и потерпеть, если надо»? Иными словами… а сам-то он этого хочет? – Что с тобой? – прошептал Дима. – Ничего. Просто… можем на этом остановиться. Не обязательно продолжать. Он тихо засмеялся куда-то мне в плечо. – Дурак ты… – и вновь потянулся за поцелуем, одновременно стягивая свои джинсы. Через несколько минут, с трудом оторвавшись от его губ, я опять попытался спросить: – Это обязательно, Дим? Ты… по-другому никак? Я же никуда не денусь! Хочешь, можем просто лежать в обнимку и целоваться. Или руками… В ответ прилетело очередное сдавленное «пожалуйста», теплые губы опять прильнули к моему рту, и я окончательно махнул рукой. Средство – так средство. Потом я себя возненавижу, а его возненавижу еще больше, но сейчас, по крайней мере, буду делать, что хочется. И он получит все, что ему нужно. Пускай. Об этом я подумаю завтра, как говорила Скарлетт О`Хара. Комната уже прогрелась. В ней было тепло, почти жарко. Я откинул все одеяла и пледы, которыми укутывал Диму, и нетерпеливо содрал с него джинсы вместе с носками и ботинками. Приподнялся на коленях, оглядывая стройное подтянутое тело. Красивый… Даже красивее, чем я думал. Никогда нельзя оценить человека, видя его полуодетым, например, когда он в мешковатой футболке и боксерах. Ты догадываешься – но не знаешь. Зато теперь я видел. И непроизвольно глотал слюну, когда он двигался: напрягал пресс, чтобы подняться и заглянуть мне в глаза, чуть разводил колени, опирался рукой на подушку… – Артем? Я кивнул. Скинул свои собственные штаны, забрался на постель и навис над ним, устроившись между его ног. Он притянул меня к себе, отчаянно и быстро, обхватив руками за шею, а потом сильнее согнул ноги в коленях, сдавливая мои бедра. Меня от этого будто прошибло электрическим разрядом – подумать не мог, что он сделает нечто подобное… – Тихо, – прошептал я. – Тихо, тихо… Я никуда не уйду. Я с тобой, Дим. Все хорошо. Он кивнул, но обнимать не перестал. Наоборот, жадно присосался к моей шее и стал гладить по спине, до боли сминая кожу. Казалось, ему этого недостаточно. Недостаточно близости, недостаточно тепла, прикосновений, поцелуев… Даже, неверное, секса будет недостаточно – чтобы вновь ощутить себя человеком. Но, как ни странно, пока это помогало. Его бешено колотящееся сердце немного успокоилось, руки стали двигаться уже не так отчаянно и конвульсивно, а зрачки немного сузились, перестав напоминать черные дыры. Даже дыхание стало ровнее. Не намного – но все-таки. – Давай, – выдохнул он. – Я сам не могу сейчас… Да уж, в его нынешнем состоянии вести было бы трудно, подумал я. У него целая вселенная в голове. Какое там – думать о чувствах партнера! – Ладно, только у меня никакой смазки нет… – Плевать на смазку! Я закусил губу. Нет, так не пойдет. Я же его изувечу! Или больно сделаю. В смысле, я и так сделаю, со своим-то полным отсутствием опыта… Но без смазки будет намного хуже. Оглядевшись по сторонам, я прикинул, что может быть полезного на этой даче. Разве только старый добрый вазелин… А что, вполне в духе ситуации! Мы же тут новые горизонты абсурда открываем, так почему бы не довести их до крайности? …И лежит этот вазелин, скорее всего, в аптечке. В одном из ящиков комода. Последний раз, когда я тут был – точно его видел. – Погоди секунду, – я с трудом вырвался из Диминых объятий. Он аж застонал, откинув голову назад. Но я подумал: уж лучше так, чем потом его истязать. Круглая жестяная баночка действительно нашлась в комоде, целая, ни разу не использованная. Я взял ее, мгновенно опять забрался к Димке в постель, дав обхватить себя руками, и только тогда, с некоторым трудом открыл баночку. А потом вновь поцеловал его. На сей раз уже сам: вдумчиво, неторопливо, вплетая пальцы в волосы и обнимая за талию. Мягко раздвинул коленом его ноги. Он сразу же открылся навстречу и опять сжал меня коленями: – Давай уже! – Погоди, – повторил я. – Сейчас… Зачерпнув из баночки немного прозрачной желтоватой мази, я коснулся его между ног. Он был неимоверно тугой. У меня аж дыхание сбилось, когда я попытался просунуть в него палец. Мышцы не хотели расступаться, и на мое вторжение отреагировали глухой защитой. Да и сам Димка немного напрягся, хотя и не перестал меня целовать. – Расслабься, – прошептал я. – Ну давай, хороший мой, родной мой… Не надо, не бойся, просто поверь мне… Черт знает, что я говорил в перерывах между поцелуями, поднимая его ноги, обхватывая неожиданно твердый и приятный на ощупь член одной рукой, а второй проникая в него – сначала одним пальцем, потом двумя, тремя… Он дрожал всем телом, но даже не пытался отстраниться. Наоборот, тянулся ко мне, как безумный. Это было бы великолепно – не будь я средством к достижению цели. Но я старался об этом не думать. Просто где-то на периферии постоянно зудело, вызывая холодную волчью тоску, понимание: ничего не изменится. Я ему не нужен. Сам по себе – не нужен, только в каком-то качестве. Инструмент, а не человек. Удобный, надежный и с гарантией… Сначала я отмахивался от этого, как от назойливой мухи. Думал: ну и что, все равно ведь не выгоню его за дверь, тем более, в таком состоянии, а секс – это просто секс. Он обоим приносит удовольствие. И не обязательно придавать ему какое-то особое значение. Расслабимся и только, а Диме это еще и поможет. В конце концов, что еще надо? Я этого хочу, он этого хочет. Все по согласию… Но с каждым новым прикосновением, с каждым новым его стоном и выдохом я все сильнее чувствовал, как давит в груди. Очередной мысленный приказ «не рефлексировать!» почему-то не возымел эффекта. И мне было почти физически больно его обнимать. Дима замер на секунду и бережно коснулся моей щеки. Хотя еще недавно мотал головой по подушке, стискивая зубы, сминал мои плечи до синяков и царапал спину. – Артем, ты… Что с тобой? Тебе больно? – А тебе? – Мне-то нет. Но у тебя глаза странные какие-то… – Дим, ты ведь не в глаза мне смотреть пришел, так? – хмыкнул я и опять потянулся к нему. Он не ответил. Только нахмурился и, вместо того, чтобы снова поцеловать, вдруг поймал мою голову и обхватил холодными ладонями у висков. Прижался лбом ко лбу. – Я по тебе скучал, – тихий шепот на грани слышимости, безумный пульс под ребрами, частое дыхание. – Мы оба скучали… Но я, наверное, даже больше. Мне хотелось спросить, кто «я», и кто именно это говорит: сам Дима или его сумеречный двойник, но я махнул рукой. Теперь не важно. Они – одно целое. Тень, с которой у меня наладился контакт во сне, и ее чертов прототип, который когда-то пришел ко мне в банк наяву и стал самым ярким событием в моей жизни. Как они объединились? Как это вообще возможно – слепить воедино два сознания? Я вдруг понял, что к двойнику никакой обиды не испытываю. Может, для Димы я и средство, но теперь здесь не только он. А его двойник никогда не делал мне ничего плохого. Не предавал меня и не использовал. Даже наоборот: готов был пожертвовать собой и навсегда остаться в темноте, только бы не «делить со мной душу»… А теперь это существо – и есть Дима. Меня немного отпустило. Все еще трудно было воспринимать их как одного человека, но тот факт, что у них был одинаковый голос и одинаковые повадки, сильно облегчал задачу. Они были… как две полярности. Не «хорошая» и «плохая», а будто дополнение друг друга. Теперь они, наконец-таки сошлись, а у меня в голове сошлась головоломка: я не хотел терять ни одного из них. Тем более, что, как минимум, один всегда видел во мне что-то большее, нежели средство. Дима вдруг опустил руку, погладил меня по ребрам, по животу, мягко обхватил ниже – и направил в себя. У меня мгновенно вылетели из головы все высокие мысли. Он был такой… Горячий, узкий, до боли желанный – и я не смог этому сопротивляться. Едва толкнувшись в тугую глубину, я почувствовал, что все, на этом выдержка закончилась. Как и рефлексия. Осталось только его запрокинутое лицо с крепко сжатыми зубами, дрожащие ресницы, рука, до боли стиснувшая плечо и какое-то запредельное ощущение близости. Он зажмурился от боли. А я только и мог, что покрывать его лицо беспорядочными поцелуями, гладить и уговаривать: «ничего, потерпи, сейчас будет легче, по крайней мере, должно быть, я об этом читал»… Звучало глупо. Но я вдруг подумал, что в его понимании «легче» – это, возможно, не о том, что пройдет физическая боль. Он рванулся ко мне, как безумный, раня сам себя, и мне пришлось едва ли не силой удерживать его на месте. – Дим, не спеши, я тебя умоляю, пожалуйста, хороший мой, потерпи, десять минут ничего не изменят… – и тут же почувствовал, как натянутая до предела плоть порвалась от его нового безумного рывка, и что-то горячее скользнуло тонкой струйкой по моей ноге. Кровь?.. Этого только не хватало! Я прижал его к себе и заорал шепотом в самое ухо: – Ты что делаешь, идиот?! Не надо, погоди, остановись! Куда торопишься?! Он в ответ лишь сильнее обнял меня за шею: – Все нормально. Мне не больно… – Это тебе сейчас не больно! Дим, я так не могу. Пожалуйста-пожалуйста, погоди… Хочешь из меня насильника сделать? Ты себя порвал уже! Он только мотнул головой, будто это было совсем не важно, и опять потянулся к моей шее. Прижался мокрыми губами, укусил на грани боли и тут же зализал ранку языком. Я выдохнул тихий стон. Однако не позволил ему снова бездумно рвануться навстречу, обхватил за бедра и уже сам, плавно и мягко, неторопливыми толчками проник в него. – Не дергайся. Слышишь? Хотя бы минуту полежи спокойно, пока мышцы привыкнут. Я не шучу, Дим! Вот станешь обратно человеком – сам поймешь, как по-глупому себя вел… Он вдруг улыбнулся – легко, но с каким-то скрытым безумием. Таких улыбок мне еще видеть не доводилось. Я плавно качнулся вперед, проникая глубже, и его губы дрогнули, однако, форму не изменили, он так и продолжил улыбаться. – Это помогает? – спросил я. – Да… Кажется, да. Продолжай. И говори со мной, ладно? Если сможешь. Говорить?.. И какие же слова можно сказать в такой ситуации? Кроме матерных?! Я ненадолго задумался, но в итоге махнул рукой – и выдал все, что накипело. Не переставая двигаться в нем: сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, вколачивая его в постель. Объяснил в подробностях, какой он «молодец», как мне по душе его методы превращения в человека, и что я думаю о его попытках изувечить самого себя, чтобы ускорить процесс. Как сильно я по нему скучал. Как боялся, что с ним что-то случится. Как я теперь его ненавижу – за все на свете, например, за то, что приперся ко мне в одной футболке, хотя на улице лютый холод, прошел через лес, которого боится, и не удосужился даже позвонить. За то, что едва не погубил меня. За то, что делает себе больно моими руками, и за то, что потратил семь лет жизни на поиски того, что было ему абсолютно не нужно. Вымотал все нервы и себе, и мне – а теперь, видите ли, хочет вернуть все назад… Дима в ответ лишь тихо постанывал с каждым новым толчком. И отчаянно прижимал меня к себе. Будто эти «людские» выражения приносили ему не меньше удовольствия, чем само чувство близости. – Сволочь ты, – напоследок сказал я. И зашелся в дикой гонке беспрерывных ударов, подняв его ноги выше и придавив к постели. Через несколько минут он заорал. Действительно – заорал, на весь домик, да, наверное, и на весь лес. Ветер за окном отозвался диким воем, где-то хрустнуло упавшее дерево, посыпались на крышу ветки, опять полыхнула вспышка, то ли молния, то ли зарница… И я обнял его, прижимая к себе изо всех сил. Мы оба кончили одновременно, сдавив друг друга в почти болезненных объятиях. Лежали, хватая воздух, слушали, как бешено стучит пульс у обоих в груди, и не могли расцепить руки. …А потом время будто застыло. Мы лежали в маленьком домике, затерянном где-то в лесу, и там, за окнами, была не просто тьма – а вечная бескрайняя пустота «кроличьей норы». Мы были в ней одни. Две крохотные частицы жизни посреди ничто. Пропали звуки, смолк ветер, успокоились деревья. Только печка уютно потрескивала огнем. Это ощущалось, как некая благодать, что-то простое и правильное. Только для нас двоих… Я уткнулся носом ему в висок, и Дима в ответ повел плечом, прижимаясь ко мне. Он все еще тяжело дышал и не мог успокоить дрожь во всем теле, но уже не трясся, как пару часов назад, теперь это было вполне по-человечески. И у его волос изменился запах. Или мне просто показалось, что они опять стали пахнуть привычно – им самим. До этого запах был, как от парика, искусственный и неживой, а теперь в нем появились прежние нотки. – Ты как? – прошептал я. Он не ответил. Поднял руку и на ощупь, как слепой, провел по моему лицу кончиками пальцев. А когда я восстановил дыхание и решил повернуть его на живот, чтобы, так сказать, оценить ущерб, хмыкнул и мотнул головой: – Лежи уж, курица-наседка! Все нормально. Кровью не истеку. Я набрал в легкие воздуха для новых возмущений, но Дима опустил руку и сжал мое плечо успокаивающим жестом. – Не бойся, Артем. «Не-человечность» имеет свои плюсы. Я в полном порядке. Лучше просто не двигайся, ладно? Потом поругаешься. Я вздохнул и не стал спорить. В печке потрескивали дрова, отсветы пламени, пробиваясь в щели неплотно закрытой заслонки, оранжевыми пятнами танцевали на стенах. Было уютно. И нереально. Домик парил в пустоте, и мы парили вместе с ним – я чувствовал это каждой клеточкой своего тела. Через несколько долгих мгновений, которые нельзя было назвать минутами или часами, поскольку время больше не существовало, Дима повернулся в кольце моих рук и лег спиной. Повел бедрами, чтобы мой член оказался в ложбинке между его ягодиц, повернул голову, мягко поцеловал меня в губы… Что, второй раунд? Я как-то не был к этому готов. Мир вокруг все еще виделся мне, будто в тумане, плюс эта пронзительная тьма и тишина за окнами… Однако, хватило всего пары гибких движений его тела, когда он терся об меня, и теплых прикосновений губ, требовательных, настойчивых, жадных… и я опять завелся. Даже сам от себя не ожидал! Но на этот раз было не так. У меня «в настройках» будто бы что-то сдвинулось, и я понял, что именно от меня нужно. Заслонить его от этого. Вернуть и удержать здесь. Настроить на свою волну: простую, теплую, человеческую, без тех сокрушительных потоков информации, что текут сквозь него каждый миг, разрывая на части, переполняя и сводя с ума. Отделить его от холода бесконечности… Откуда это взялось – понятия не имею. Просто в какую-то секунду я сам ощутил Свет. Не полностью, а лишь далекими отголосками, будто коснулся чужого сознания. И меня едва не размазало по кровати от того, что я увидел. …Жуткая пустота. И в ней, будто в потенциале, содержится всё: от молекул и движения космических тел, до непонятных созданий, бессмертных, блуждающих по астральным мирам и знать не знающих о том, каково быть материальными. Все причины и следствия. Паутина мировых потоков, сплетающаяся в диком узоре, где нет и не может быть ничего лишнего. Изменения энергий – от абсолютной формы, до абсолютного ничто. Но форма эта появляется лишь на секунду в контексте вечности: обретает себя, играет как дитя на краю пропасти одно мгновенье, чтобы потом вновь кануть в небытие и стать лишь потенциалом того, что люди называют «жизнью»… Господи, как Дима еще не свихнулся, как он вообще способен говорить, если у него внутри вот ЭТО?! Однако, раздумывать было нельзя. Я мягко навалился на него сверху, придавил к постели и вошел одним тягучим плавным толчком, до самого конца, услышав, как он глухо застонал подо мной и задышал чаще. Медленно-медленно, будто теперь нам никогда уже не придется куда-то спешить, качнулся обратно, выходя почти полностью. И опять – вперед, на всю глубину… Он задыхался. Хватал руками простыню, сминая ее складками, хрипел, не в силах уже стонать, и о чем-то просил, но я его не слушал. Мне казалось, вот этот мучительно-сладкий ритм – самый правильный сейчас, и быстрее не надо. Чтобы прочувствовать каждый сантиметр, каждый вздох, каждое биение пульса… Малейшие оттенки эмоций. Чтобы понять: вот оно, человеческое, в этой комнате, на этой постели, здесь и сейчас. Мгновенья, когда форма еще играет сама в себя, находится в устойчивом состоянии и не спешит опять возвращаться в бездну. Да, он балансирует на краю. Мы все балансируем, даже не зная об этом… Но ему теперь надо лишь понять, что «игра в форму» не будет игрой, если он примет ее всерьез. Поверит, что он живой. И я знал – ему отчаянно хочется в это верить. Нас будто накрыло невидимым щитом. Я двигался, нависая над Димой, отгораживая его от всего мира, брал его с такой жадностью и нежностью, на которую до этого никогда еще не был способен, и он выгибался в моих руках, трясясь и хватая ртом воздух. Мне хотелось, чтобы это «безвременье» за окнами длилось вечно. Хотелось входить в него до самого упора снова и снова, чувствуя, как выгибается его поясница, а руки уже рвут простыню. Целовать его лопатки, прикусывать затылок, обнимать, гладить по мокрым от пота темным волосам… И чтобы он всегда вот так же хрипло стонал от каждого неимоверно долгого и глубокого толчка, трясся в моих руках от невозможности двигаться быстрее и невыносимого желания… Он хотел меня. Теперь я не мог этого не признать. Именно меня, а не какую-то «контрольную точку». А я хотел спасти его от всей жути, которая с ним творится. И медленно, доходчиво, не торопясь вдолбить в него тот факт, что он теперь снова человек и останется им до конца жизни в ее обычном понимании. Что я здесь, рядом с ним, внутри него, и никому его не отдам, особенно каким-то тварям из снов. Буду клеймить каждым поцелуем, касанием, толчком, до тех пор, пока не верну в мир людей – измученного, но живого. И такого, как прежде. – Артем… я не могу… В ответ я только успокаивающе погладил его по спине и поцеловал в шею, не ускоряя темп. Да, это пытка, и ему страшно от того, как долго она длится, ему хочется побыстрее стать собой. Но «побыстрее» нельзя. От этого будет только хуже. – Пожалуйста… – Нет, – выдохнул я ему на ухо. Он еле слышно заскулил, ерзая на постели и попытался двигаться активнее, но я не дал – поймал его бедра и придавил. Дима выдохнул отчаянный стон, уткнулся носом в подушку, но только затем, чтобы через секунду опять резко вскинуть голову и судорожно вздохнуть, когда я особенно сильно задел у него внутри чувствительную точку. Сколько это продолжалось – не знаю. Я измучил его буквально до потери сознания. Под конец он уже кричал и матерился, умоляя меня хоть немного ускориться. А, когда я все-таки сделал несколько быстрых и мощных движений у него внутри, вбивая в постель с такой силой, что она жалобно заскрипела – он заорал так, что глухая темнота за окнами дрогнула и, кажется, отступила, возвращая маленький домик в обыкновенный ночной лес. Такой же, как и всегда. – Все-все, мой хороший… Ты здесь. И ты – это ты, – я обнял Диму, баюкая на руках и гладя дрожащие плечи. – Хватит, не бойся, теперь все хорошо… Он повернулся ко мне… И вцепился так, что мне стало трудно дышать. Обхватил руками и ногами, до боли, все еще сотрясаясь в каких-то непонятных конвульсиях. Зажмурился, стиснул зубы. И я понял: да, теперь действительно все. Метод «восстановления с контрольной точки» сработал. Теперь меня обнимает не Бог, а тот самый Дима, к которому я когда-то пришел пить коньяк. Целую вечность назад. Пару часов мы лежали, не двигаясь, и слушали, как за окном в безветренной тишине звонко чирикает какая-то птичка. Я постепенно возвращался к реальности. Жуткая пустота, которую Дима приволок за собой, отступила, исчезла, и теперь на ее месте было нечто совсем иное – будто мир за эту ночь пережил какие-то метаморфозы и родился заново. Теперь он казался пустым и легким, ничем не испорченным. Мир с чистого листа… Под утро мне стало холодно, и я поднялся, чтобы подкинуть в печку дров. Дима тут же нахмурился во сне, завозился на кровати, а потом открыл глаза: – Артем? Где ты? – Здесь, – тихо сказал я. – Думал, ты ушел… Не уходи никуда, ладно? – Что, даже в туалет нельзя? Это ж тебе не квартира, тут все удобства на улице! – Я имел в виду, не уезжай. Останься со мной. Еще хотя бы чуть-чуть… Я склонил голову набок, внимательно глядя на него. – Знаешь, а в тебе и правда много чего появилось от твоей Тени. Просишь не уходить, говоришь «пожалуйста»… – Это плохо? – Нет, но странно. Дима пожал плечами и сел на кровати. Вид у него был помятый, тело явно подчинялось с трудом, но глаза смотрели на удивление спокойно и осмысленно. – Потребность в твоем обществе – она действительно от моего двойника, наверное, – хрипло сказал он. – У него ведь был только ты. Единственный собеседник в пустоте… Но и я от него недалеко ушел, на самом деле. – В смысле? – А ты думал, «маяк» – это кто угодно, да? Любой стимул вернуться? От голодной собаки, до случайного знакомого? Я не ответил, только развел руками и кивнул. Закинул в печку пару поленьев и закрыл железную дверцу, повернув ручку специальной прихваткой, чтобы не обжигать пальцы. – Это не так, – еле слышно сказал Дима. – Был бы ты «кем угодно», мой двойник давно бы тебя уничтожил. Собака, друг, даже больная мама… Это всего лишь поводы цепляться за жизнь. Понимаешь? Не причины, а поводы. Но двойник – это отражение меня. Настоящего меня. Не того Димы, которого ты знаешь, а моей души. Слепок чистого сознания, без опыта, без целей, без напластований всякого человеческого дерьма… Именно поэтому, когда у меня встал выбор: Свет или ты, я выбрал Свет. А когда у двойника встал выбор: остаться в темноте или поглотить твою душу – он выбрал тебя. Это значит, он тянулся к тебе больше, чем к жизни. А теперь мы стали одним целым. И я сделал выводы. Глупо от них отмахиваться. – Выводы? – Артем... – Дима тяжело вздохнул и наклонился вперед. – Я к тебе пришел по лесу, когда думал, что мне конец. Это, по-твоему, ни на что не намекает? У меня как-то незаметно в голове сложилась картинка, что ты – единственный человек, способный вытащить меня из любого болота. Которому я могу полностью довериться. Не Кате, не другим более опытным Искателям, не своей матери, в конце концов – а тебе! И мой сумеречный двойник был готов пожертвовать собой, только бы тебе не было плохо. Как думаешь, это случайность? – Ты… хочешь сказать, что в меня влюбился, что ли? Он с легким смешком покачал головой. – А ты сам раньше в кого-нибудь влюблялся? – Ну, вообще-то я был женат, если ты не в курсе! – И где эта жена? Завяли помидоры, и вы разошлись, как в море корабли, да? Я нахмурился, не понимая, о чем он. – Я в тебя не влюбился, – пояснил Дима. – Я тебя люблю. Так же, как и ты – меня. Есть разница. Теперь, когда я помню все твои разговоры с Тенью, я могу ее заметить. Я… то есть, мой двойник предлагал тебе сделать меня человеком, помнишь? А ты отказался. Ты сказал, я буду сам решать, как мне поступать со своей жизнью, и сам делать выбор. Даже если потом я тебя выкину, как отработанный материал. К своей жене ты так же относился? Пошел бы ради нее на подобное? – Нет, – подумав, глухо сказал я. – Вот именно. И давай уже не будем разводить нелепую демагогию по поводу «средства к достижению цели», ага? Ты не средство. И никогда им не был. Я тебя, конечно, использовал, но я не смог бы этого делать, если б ты не значил так много. Я удивленно поднял брови. Как он узнал, о чем я думал? Я ведь… не ляпнул о «средстве» пока возвращал его к человечности, нет? Дима, заметив мое выражение лица, ехидно рассмеялся: – Я был богом. Помнишь? Это теперь я уже не знаю, о чем ты думаешь, а тогда секретов для меня не было. – А почему… ничего не сказал? – выдавил я. – Не в том состоянии был. Да и зачем, если ты все равно бы со мной остался, и не важно, люблю я тебя или нет? Ты ради меня в лепешку разобьешься, это я точно знаю! – Боги не должны быть такими сволочами, – хмуро заметил я. – Но и святыми не должны быть. Да? Я закатил глаза, отряхнул руки от поленьев, которые складывал в печь, подошел к Димке – и, ни слова не говоря, опрокинул его на спину. Стянул с него одеяло. Он, естественно, даже не удосужился одеться, как и я, и теперь зябко ежился от холода. – Хреновый из тебя Бог, – прошептал я, вновь поднимая его ноги себе на плечи и входя в него единым длинным толчком, от которого он застонал и беспомощно уцепился за простыню.