Шаг в неизвестность

От лица Рей Я хотела бы знать: почему Харука ушла? Мне и самой не верится, что, стоя у окна, я думаю о девушке, которую знаю всего два дня, переживаю, как она к нам отнеслась, хочу, чтобы она вернулась и стала шестой в нашей команде. Это как-то само приклеилось: команда, вроде как банда, кучка людей, которые никогда друг друга не предадут. Возможно, отчасти так оно и есть: мы с Усаги бывает не находим общий язык из-за определенных различий в характерах, но она может рассчитывать на меня, если помощь будет в моих силах. Я – на неё. Хотя это, разумеется, очень странно. По сути, такой дружбы не бывает. Но я люблю делать резкие замечания, оно само так получается, а Усаги... воспринимает это близко к сердцу. Так вот и выходит. Никак не получается выбросить Харуку из головы. Она повела себя почти необъяснимо, мне сложно из-за этого. Взяла и ушла, когда вдруг какой-то дядька в очках сообщил, что миру настает конец – как это можно понять? Мне кажется, что это – часть её натуры, однако я могу ошибаться. Харука из-за чего-то буквально заворожила меня – хотела бы я узнать, чем она живет, хорошо общаться с ней. Я думаю, что она чем-то похожа на Сейю, – когда я познакомилась с ним, у меня были такие же чувства. Замедление – такое страшное слово. От него мурашки по коже. Я смотрю на линию горизонта, благо, окна в комнате Усаги позволяют такую роскошь, и что-то внутри дрожит. Это страх, что слова того дядьки-профессора – вовсе и не блеф, а правда, иначе бы конференцию не транслировали так внезапно, да ещё и вечером. Впрочем, это логично... наверное. Утром все спешат, и с такими новостями лучше пережить ночь. Усаги сидит на полу, обнимая подушку. Она распустила свои длинные волосы, и теперь Мичиру с каким-то отстраненным видом заплетает ей косички. Много. С половиной волос на голове уже покончено, Усаги едва не плачет, а Мичиру перевязывает резинкой четвертую косичку и берется за пятую. Обычно у Усаги так и получается: восемь косичек средней толщины. Ами ещё всегда удивлялась, как она ухаживает за своими волосами такой невероятной длины, да ещё и густыми их сохраняет. Сейя наигрывает мелодию своей песни про любовь на гитаре, которую Усаги позаимствовала из комнаты отца: им был журналист, Кенджи Цукино. В свое время он хорошо умел играть на этом инструменте, поэтому у него остался просто замечательный экземпляр, в свое время стоящий немало денег. А Ами опять лежит поперек кровати Усаги. Она это любит. - Знаете, - начинает Ами, как отличница и знающая всё-всё в этом мире. Или многое, - я как-то читала, что в эпоху динозавров Земля вращалась быстрее и сутки составляли примерно двадцать три часа. Каждый год вращение замедляется на какую-то миллионную секунды, но... чтобы так быстро. Это невероятно. - Всё невероятное происходит внезапно, - замечает Мичиру. Сейчас она уже заканчивает плести пятую косичку. Усаги ничего не говорит. - А еще каждый год Луна удаляется от Земли примерно на четыре сантиметра – как по спирали, всё дальше и дальше... – продолжает перечисление фактов Ами. Она любит говорить о науке, когда испытывает непонятные чувства, волнуется, вынуждена балансировать. Я сажусь на подоконник. Слышно, как внизу гудит телевизор. Папа Усаги – Кенджи также узнал о трансляции, когда был ещё на работе, и потому всей семьей (почти: мама Усаги – Икуко, отец и Чибиуса) они сидят внизу и щелкают каналы, где теперь уже более-менее поддерживается запланированная программа, чтобы найти ещё какую-то трансляцию и узнать что-то, кроме сухого сообщения, которое даже не сложилось в нечто лаконичное. И страшно, и даже как-то не верится. Это нечто эфемерное. Напоминает дурной сон. Кто-то ущипнет меня, я взвизгну и скажу Сейе, что так делать нельзя – а потом проснусь. Может быть, мой дедушка и не изменится в том, придуманном-настоящем мире, зато вся эта конференция, дядька и его очки, забавная бородка – всё останется в далеком и несуществующем. Показалось. Мало ли какие кошмары приснятся... если мне однажды привиделось во сне, что я в логове вампиров и какой-то парнишка с клыками пил мою кровь – это же не значит, что клыкастые существуют на самом деле. А сон, где у меня выросли крылья, не доказывает, что я с ними проснусь и смогу на них двоих слетать в Рио на карнавал. Вроде как всё относительно. По Эйнштейну. Был бы он живой, что бы сказал на такую ересь в мире? Или придумал бы ещё какой-нибудь закон? Ученые... придумали они, доказали, что Земля лежит на плотной бесконечной черной тряпке – вроде как темная материя, и прогибает её, меняя Время и Пространство своей силой – а дальше что? Как они всё это объяснят? Отличная идея: давайте обвиним во всем давно ушедших в никуда индейцев майя за то, что они нарисовали свой календарь исключительно до две тысячи двенадцатого года. Ученые. Наркоманы-идиоты, ничего не скажешь. Нашли бы лучше лекарство от рака – больше пользы было бы. А от этой материи... она в космосе, мы – здесь. И если судьбе на нас плевать, то позаботились бы они, у которых есть к чему-то доступ. Три года назад я знала одну девочку – Мию – она умерла от рака. А ученые разводили руками: особенных денег у её родителей не было, стадия была запущенная. Вот и всё. Пока я думала о том, как всё глупо, у Мичиру закончились волосы Усаги. Обладательница восьми косичек встала, откинув подушку в сторону, и посмотрела время на своем мобильном телефоне. Будильника у неё не было, потому что тот, который был когда-то, Усаги разбила, утром ладонью пытаясь выключить, а потом и вовсе отказалась от этой затеи: мобильный телефон всегда мог разрядиться – и это служило отличным оправданием, потому иногда будильник можно было не включать... да, Усаги была хитрой, когда её ничего не дергало, пусть такое и случалось в последнее время всё реже. - Солнце должно было зайти десять минут назад. - Ты снова контролировала время заката? – поинтересовалась Ами у Усаги, вставая с кровати. Даже Сейя прекратил бренчать на гитаре, не допев строчку. Эта песня мне нравилась больше остальных из всех тех, которые он написал, хотя любимой была одна история, положенная на музыку: рассказ о судьбе, почти легенда. Никогда бы не подумала, что Сейя мог написать такую песню. Усмехаясь, он говорил, что тоже такого от себя не ожидал. Они почему-то все подошли к подоконнику. Меня зажали Мичиру и Ами. Пришлось почти вжаться в край, спрыгнув, потому что сидеть уже не получалось, а залезать с ногами на подоконник в чужом доме – это уж как-то слишком. И не имеет значения, какие у нас с Усаги хорошие отношения, какая дружба. Горизонт был оранжевым, словно полыхал. Я опять подумала о Харуке, мне показалось, что она сейчас тоже стоит и смотрит на то, как небо краснеет и начинает переливаться всеми оттенками розового, а потом в них медленно вкрадывается чернота... всякий раз, как мы приходили к Усаги (а это случалось часто), мы встречали закат, а уж потом расходились. Всё равно спешить было особо некуда, особенно мне и Ами, поэтому не было страшно, а Усаги не гнала и наше общество её не тяготило. Диск солнца, уже налитый оранжевым, как какой-то неправильной кровью, висел слишком высоко в небе. Мы смотрели и щурились, почему-то казалось, что мир вокруг плавится от его лучей, что дома сейчас начнут превращаться в неясного цвета жижу – и ждать долго не придется. Жарко... когда пришла эта мысль? Утром был сумасшедший дождь и мы все кутались в пуловера или свитера, потому что для первого сентября казалось слишком холодно, а теперь – наоборот. С ума сошел либо мир, либо мы. А может и синхронно. - Так страшно, - шепчет Усаги. – Неужели правда? Мы стояли и смотрели на нечеткий диск Солнца, молясь ему, как какому-то идолу. Сейчас маленький шарик горячей звезды далеко от нас был чем-то большим, последней надеждой на то, что вся конференция, ужасающая новость – просто ересь, коих много в нашем сумасшедшем эгоистичном мире. Но диск оставался на своем месте ещё минуты две или три, а потом, точно под особенно медленное и пугающее тиканье секундной стрелки, стал опускаться, как в фильме с ускоренным воспроизведением. Правда, это было не очень быстро. Солнце коснулось горизонта, размывая границу, и на самом верху неба уже показалась та самая чернота. Кончено. Ровно на двадцать шесть минут позже. Мы стояли и смотрели на кусочек кроваво-оранжевого светила, и вдруг осознавали полную бесполезность того, что будет дальше. Мы чувствовали себя до смешного глупыми и странными, со своими исследованиями и мечтами, когда всё заканчивалось... так. Мы были бессильны. Замедление оказалось правдой.