Шаг в неизвестность

От лица Мичиру Сегодня мама опять не отпустила меня в школу. Минула неделя со страшных новостей о замедлении, а я так ни разу и не вышла из дома: у меня отобрали ключи, чтобы я не смогла закрыть за собой входную дверь, хорошо хоть оставили доступ к интернету и сим-карту в мобильном телефоне, не перекрывая информационный кислород. Если бы я осталась взаперти только наедине со своими картинами... уже сошла бы с ума. «Нет, Мичиру, ты никуда не пойдешь, - строго отчитывала меня мама. – В мире творятся страшные вещи, ученые ещё не разобрались, как влияет замедление на планету в более мелких масштабах. Это может плохо на тебе отразиться. Не смей. Я запрещаю тебе ходить в школу», - а сама убегала на работу, потому что ей «за это платили», и она «не могла отказаться». Занятия у мисс Хэттей (она преподавала у меня скрипку, но родилась и выросла не в Японии) мама также отменила. До мисс Хэттей было не дозвониться, поэтому она забежала к ней по пути на работу, отправившись пешком, чтобы сообщить лично. После передала, что мисс Хэттей выглядела очень плохо, долго не открывала, в силу чего занятия, скорее всего, отменились бы всё равно. Последнее для того, чтобы я меньше переживала. Мне казалось, что мама бегает на свою работу, чтобы отвлечься и не думать о происходящем кошмаре. Мне такой роскоши она не позволила, и я вынуждена была целыми днями сидеть в своей комнате, проматывая сайты, читая объявления о постановке мюзикла, на который хотела сходить. Он должен был начаться в конце сентября: история любви, ревности и предательства, поставленная в Такарадзуке. Люблю я этот театр, восхитительная игра актрис после каждого мюзикла оставляет во мне сильный заряд вдохновения. Однако на сайте было размещено объявление о том, что, в силу обстоятельств (не технических причин) мюзикл отменяется. Тем, кто уже приобрел билеты, обещали вернуть деньги, потому что никто не может работать над искусством, когда миру грозит смерть. Подобные новости блокируют любые порывы. Мир точно замер. Мы застыли, пусть и продолжали двигаться, а новости по телевизору стали слишком скучными, повествуя теперь уже не о войнах, а о том, каких успехов добились ученые за один день. Самые разные мужчины с испорченным зрением и в очках с толстыми линзами всякий раз говорили одно и то же в тучу протянутых со всех сторон микрофонов, и почему-то потуги казались смешными. Я нарисовала маленькую мангу. Её таковой даже нельзя было назвать, потому что там было всего три странички. На всё у меня ушел день, и ребята высоко оценили, когда я поделилась с ними фотографиями работы, выслав по почте. Особенно отличился Сейя: читая его отзыв, я смеялась. Всегда, кстати, удивлялась этому его умению: порой он выглядел таким загадочным и даже замкнутым, а потом мог что-то такое сказать – и сразу становилось смешно, несмотря на любые обстоятельства. Наверное, он относился к числу тех парней, кому по генам пришло хорошее чувство юмора. В последнее время я стала встречать таких всё меньше, хотя изначально считалось, что лучше мужчин никто шутить не умеет. Но мир сильно изменился и до замедления. Хотя я до этого и не особо страдала вопросами свободы или чего ещё: очень заботливые родители отучили от этого ещё в детстве. Нарисованная история была не совсем в моем стиле. Саркастичная, я была удивлена, когда закончила, но всё же осталась довольна. На первых двух страничках были нарисованы катастрофы: землетрясение, цунами и ураган, которые унесли с собой множество жизней, а на последней я нарисовала конференцию, где на финальном рисунке один из ученых говорил, помечая в блокноте: «Ну, мы сейчас исследуем вопрос...» Почему-то всё происходящее кажется мне таким глупым! Они что-то выясняют, они пытаются до чего-то докопаться – смысл? Неужели они настолько самоуверенны? Никакие датчики не смогли обнаружить замедление, ни один прибор не зарегистрировал какое-то изменение внутри Земли или вокруг неё. Это какой-то необъяснимый процесс, который уже не остановить. Как мы можем с ним бороться? Лучше бы эти дядьки придумали, как нам выжить! И не надо пытаться ещё что-то сделать с планетой. Мне тоже было страшно. Земля впервые за всё время показывала нам свою истинную власть, против которой все мы и все наши изобретения были бесполезными. Это нагоняло ужас, запирало и пробуждало внутреннюю панику, но мы всё равно бы ничего не сделали. Надо было просто не позволить себе сойти с ума – возможно, тогда мир бы остался жив. И мы в нем. Жизнь уверенно не хотела останавливаться, но у нас больше не хватало сил быть её составляющими. Кого-то не отпускали в школу, как меня, кто-то не ходил сам. В новостях говорили о том, что работа на нескольких заводах была остановлена, поскольку почти никто не вышел на смены, в одной из школ в районе Тайто ученики и учителя отказались приходить на уроки. Мы почему-то бастовали, мы словно до сих пор верили, что это очень удачная шутка – и после такого-то все поймут, что так делать нельзя. Только ничего не менялось. Было так странно думать и говорить «мы». У нас было очень странное отчаяние. И страх – такой же. Мама вернулась: я услышала, как хлопнула дверь, и отложила карандаш, чтобы помочь ей, если она по дороге опять зашла в магазин и накупила там кучу консервных банок, дабы отложить их на «черный день». Я почти не удивилась такому поведению от своей мамы, потому что она всегда была такой, но это коснулось всех: несколько знакомых написали мне на почту, что их родители ведут себя также. А они толком ничего и не понимали. Мне ещё почему-то казалось, что сейчас всем известная пропасть между детьми и родителями стала ещё больше. Взрослые паниковали, а мы... почти, но всё ещё ничего не знали, не определились, как нам со всем этим быть. Или очень быстро взрослели, боялись смерти и непрожитой жизни, которая была сумбурно изменена до обещанного Ада... впрочем, никто ничего сейчас не знал. - Сядь, Мичиру, - попросила мама, когда я ставила на стол в кухне многочисленные банки: консервированные овощи, рыба, мясо, упрятанные под металлические банки. Я пожала плечами, доставая из тяжелого пакета ещё две пачки риса и бутылку газированной воды – последнее было куплено по моей просьбе, я очень любила газировку, причем в чистом виде, не лимонады и не кока-колу. Мама, убирая прилипшие ко лбу волосы, уставшая и вымотанная, села первой. Я не стала пытаться куда-либо уйти и заняла стул, на котором сидела обычно, когда мы ели всей нашей небольшой семьей. Она сильно изменилась за последние дни. Я почти привыкла видеть в своей маме какую-то женщину-наседку. Многие бы отдали значимую часть своей жизни, чтобы их так же лелеяли, а я... не могла похвастаться таким желанием. Может из-за того, что у меня это было, и мне хотелось большего по своим собственным меркам, которые не могли оценить другие из-за желаний жить, как я. Почти. Но сейчас на меня смотрел будто другой человек: у мамы залегли круги под глазами, которые она сегодня утром старательно маскировала специальным карандашом, а тени для век дорогой марки стерлись за долгий рабочий день; её красивые волосы были закручены в простой пучок, хотя раньше мама всегда шутила, что хочет волны, как у меня – не приходилось бы каждое утро тратить время на плойку; какое-то осунувшееся лицо, мне показалось, что мама стремительно постарела... и я не знала, как на это реагировать. Ещё я думала, что тоже изменилась за эту неделю, особенно после того, как с удовольствием нарисовала саркастичный комикс, но не была уверена. Как и ни в чем сейчас в оставшемся нам мире. Это всё было так странно. - Мичиру, собирай вещи, - немного передохнув, заявила мне мама. – Я сегодня забронировала билеты на самолет. Мы полетим в Америку. Там у тебя живет тетя, Джун Аоки, ты должна помнить её: она приезжала к нам, когда тебе было шесть лет. Какое-то время мы поживем у неё, а потом... Так что собирай вещи. Можешь забрать из школы работы, которые тебе особенно дороги. У тебя есть время – три дня. - Нет, мама. - Что? - Нет, - повторила я. – Я не стану ставить ультиматум, вроде: едь без меня. Просто отмени билеты. Не надо никуда ехать. - Откуда ты знаешь, что нужно, а что нет? – требовательно спросила мама. - Не убежишь. Это ведь всюду, мама, - я даже не знала, что ещё сказать. – Вы не понимаете... оно везде. Вся планета под властью замедления. Я боюсь, что скоро сотрутся часовые пояса: мы ничего не добьемся. - Мне лучше знать. Что значит, мы не понимаем? А вы уже много знаете о жизни, в свои шестнадцать? - Видишь? – я почти улыбнулась. – Раньше ты предпочитала умалчивать это свое мнение. А теперь говоришь. Вы в сумятице. Да и мы тоже. Но от замедления никуда не деться. - Мичиру, - мама, извиняясь, накрыла своей ладонью мою руку, - я хочу защитить тебя. Ты – моя любимая доченька, и я пытаюсь заботиться о твоем благосостоянии. - Но от поездки в Америку ничего не изменится. Я встала, отходя к окну. Под нашим балконом гудела пробка. - Вот, смотри, они тоже пытаются уехать – куда? Мы заперты на Земле, а замедление – повсюду. Мама молчала. Я видела какую-то непреклонность в её глазах, и вдруг, отчаявшись, сжав руку в кулак, сказала: - Я всё равно останусь тут, что бы ты ни делала. Мой билет можешь отменить заранее, - и ушла в свою комнату, закрыв её на ключ: единственный, который мама не забрала. Раньше я бы на такое не решилась, а теперь вдруг... изменилась вместе с миром. Я подумала о том, что если не сейчас, то никогда уже, потому что вместе с суматохой, с сумасшествием и замедлением я получаю единственный шанс изменить то, что мне не нравится. И будь, что будет: замедление заражало безумием. Это была ещё одна грань медленного конца света.