Шаг в неизвестность

От лица Ами Мне часто приходилось испытывать на себе самые разные грани отчаяния. Оно бывает разным. Есть такое отчаяние, от которого больно внутри, и хочется, чтобы кто-то утешил. Тогда ты плачешь в подставленное плечо и испытываешь от этого облегчение. Со мной такое случается чаще всего. Я прихожу к Усаги, и она закрывает дверь в свою комнату на замок, а потом усаживает меня на кровать и спрашивает, что случилось. Или сразу обнимает, чтобы я могла поплакать, спрятавшись на её плече. Есть и другое отчаяние. От него внутри появляется пустота, ты словно превращаешься в куклу. Даже если и хочется плакать, то слезы эти безразличные: когда глаза туманит от влаги, их смаргиваешь – и всё. Нет ни истерики, ни сжатых кулаков. Ты сидишь в кресле – и чувствуешь только пустоту. Тогда не хочется ни объятий, ни вообще кого-то рядом. Ты ощущаешь, что каменеешь, превращаешься в статую, у которой сердце – кусок железа. И можно уже никогда не вернуться. Со мной такое было всего один раз: мы с тетей опять поругались, и она сказала мне, что я никогда и никому не была нужна, что необходимо было моей маме сразу сделать аборт и не рожать меня. Это ударило до такой степени сильно, что я не смогла даже закрыть дверь своей небольшой комнаты на ключ: упала в кресло и сидела там, точно разучилась двигаться и дышать. А из глаз текли слезы. Безразличные. Мы с тетей часто ругаемся. Я знаю, что мои мама и папа развелись. Мой папа – художник, но я ему не нужна. Не помню, как он выглядел, а тетя не показывала фотографий. Мне было четыре года, кажется, когда он ушел. Я помню только, как стояла у порога, а мужчина в сером плаще закрывал дверь. Это случилось осенью, тетя говорила, незадолго после моего дня рождения. А моя мама умерла от гриппа. Она работала врачом в больнице, и заразилась, когда была эпидемия. До последнего старалась держаться на ногах – и получила серьезные осложнения, которые её организм не вынес. Мне тогда исполнилось пять – и тетя решила забрать меня к себе. Обычно мы ругаемся на... бытовые темы. Но иногда она и обвиняет меня так, как сказала тогда. И это очень больно. Поэтому я так нуждаюсь в ребятах. Кроме них у меня никого нет. Тетя часто говорит, что я плохой ребенок. Не потому, что я плохо учусь – нет, я, может, и не гордость школы, но в числе отличниц, не потому, что вожу домой друзей – у меня нет такой привычки. Я люблю сэндвичи и мне не нравится убираться на кухне. Часто я делаю себе бутерброд – и думаю про книгу, хватаю его и бегу к себе, чтобы читать. Она кричит потом, а я никак не могу отучиться. Или подолгу лежу в ванне, увлеченная романом или детективом. Ей это тоже не нравится. Тетя обвиняет меня в том, что, когда я стала старше, начала занимать слишком много места. Но мне пока некуда уйти. Раньше я подумывала о том, что переехать в какое-нибудь общежитие, как только мне исполнится восемнадцать. Теперь – даже не знаю. Меня переполняет отчаяние. Небо очень красивое. Метеоритные потоки Персеид примечательны своим блеском и наличием вещества, которое при сгорании вспыхивает ярче комет. Их скорость – около пятидесяти девяти километров в секунду... меня успокаивают мысли о вещах, которые понятны и давно известны. Сейчас – особенно. Многие мечтают о чуде. Им нравится, что во Вселенной много загадок, что мы строим теории о потусторонних мирах за зеркалами, но не можем их доказать, что верим в духов, до сих пор не зная всех тайн самого понятия «спиритизм». Меня всегда пугала неизвестность. Приключения хороши, но когда ты уверен в завтрашнем дне, когда есть кто-то надежный. Ребят дергать в горы глупо... не хочу. Я люблю, когда всё ясно. А теперь, что?.. У нас столько неразгаданного, а начался конец света, размеренный, но не оставляющий шанса, как выстрел в висок. Замедление... мы не можем проанализировать его, решить, как правильно себя вести. Мы не знаем его природы и причин. Нам остается только пятиться и ждать пощады. Это ужасно. Даже не сама наша беспомощность, не ярость Земли, а неизвестность. Вот почему говорили, что ожидание – самое страшное. Лучше быстро, без мук. Но мы вынуждены ждать. Сегодня – пик активности. Учителя выбрали удачный день. До ста метеоров в час, и... какая красивая вспышка! Я люблю загадывать желания на звезды – это единственное чудо, в которое я верю. Ведь всё понятно, ты знаешь, что это – всего лишь небесное тело, однако можно просто последовать старой примете – это вселяет надежду, но не пугает. Надо верить хоть в одно чудо, чтобы как-то верить в Судьбу. Для меня это – падающие звезды. Небо темное и усыпанное белыми точками, мерцающими, как лампочки далеко-далеко. Мне кажется, что прямо на нас падает огненный дождь, но светлее: метеоры шныряют в небе, как светлячки, оставляя свой долгий след. Там и там... это завораживает и отвлекает. И в красоте уже почти не думаешь о том, что будет завтра. Я бы хотела знать ответ. Харука вовсю о чем-то разговаривает с Оливией. Усаги радостно виснет на ней, все повернулись, когда она прокричала: «Ура, Харука, теперь ты с нами!» Мне она нравится. Харука. Я люблю задумчивых людей, внимательных, которых интересно изучать. Мне кажется, что Харука – именно такой человек. Её можно узнавать долго и постепенно, и всякий раз с ней не станет скучно. Хотя и резкий... мы часто не сходимся с Рей острыми углами, но она тоже меня привлекает именно этой чертой, какой-то скрытой силой. Может быть, это у меня такие привычки, я тянусь к таким людям. Не знаю. - Харука, расскажи что-нибудь о себе! – просит Усаги. Оливия улыбается, согласно кивая, а Мичиру опять заплетает косички из хвостиков, благо, волосы у Усаги очень длинные, и, даже когда она делает себе оданго в несколько оборотов, остается ещё столько, что можно спокойно утолять просьбы нервной системы – всем хватит. А Усаги никогда не против. Ей нравится, когда её заплетают. Харука смеется. Мне нравится её смех. Поднимаюсь и подхожу к ним совсем близко: мы пробудем на горе ещё не меньше двух часов, время полюбоваться небом останется. - Что? – она удивленно смотрит на Усаги. – Харука Тено, шестнадцать лет. Хорошо бегаю и не терплю холодной воды. - А ещё? – не унимается Усаги. – Ты же теперь – часть нас. Надо восполнить месяц узнавания тебя за минуты. Харука! Я люблю Усаги, когда она ведет себя так. По ней такой никогда не скажешь, что младшая сестра отравляет ей жизнь, что она не существует среди розовых цветов и карамельных пряников. Усаги – она стойкая... я люблю её умение с разными людьми быть разной. С нами – вот такой, с другими – осторожной. Она не спешит подставлять себя под удар, а увидеть её истинную натуру незнакомые люди могут только если Усаги идет по городу и улыбается, потому что ей очень хорошо в этот момент. - Хорошо, сдаюсь. Я не люблю натто. Усаги делает вид, что дуется. Она больше остальных болтает и не может отлипнуть от Харуки. Сегодня – совсем не та девчонка, коей Харука увидела её в первый раз. - И всё? - Да. - Лучше давай я тебе расскажу, - вмешивается Оливия, обращаясь к Усаги. – Что тебе рассказать? Это всё так просто и замечательно, что мне кажется, будто замедление и неизвестность – никому ненужные сны. Небо озаряют потоки метеоров... около ста в час, и я думаю, что стою под огненным дождем. Красота успокаивает, она позволяет отойти от страха и забыть о нем. Жаль, что некоторые вещи навсегда остаются невозвратными, а некоторые не отпускают до последнего, особенно если у них есть всё, чтобы держаться.