Шаг в неизвестность

От лица Усаги Признаться, я и сама переживала из-за того, что Харука и Сейя так мало общаются. Мне казалось, что они, может, не ладят – и это было очень плохо. Я-то знала, что ни один из них не скажет, и поэтому очень волновалась: обычно мы были очень дружны, а тут... Я не хочу так! Однако, похоже, я делала всё напрасно. Волновалась, то есть: судя по тому, как Сейя и Харука, улыбаясь, играли друг против друга, воюя за большее число мячей... это было безмерно здорово! Мы слонялись по баскетбольной площадке в парке, на которой Харука и Сейя познакомились. Чуть подальше отсюда, правда, но... не столь важно. Сейя, я и Рей были частью одной команды, Ами, Харука и Мичиру – другой. Я пропустила мяч. Его перехватила Харука, точным движением забрасывая в корзину. Она торжествующе улыбнулась: - Пять : четыре. Мне нравились ребята ещё и тем, что с ними я никогда не чувствовала себя плохо. Я могла проиграть, когда мы делились на команды, но никто не смотрел на меня косо, и потому я не чувствовала себя неуклюжей. Даже наши препирательства с Рей были всего лишь различием взглядов, а после замедления они и вовсе практически сошли на «нет». Я удивлялась сама себе. Мы играли, веселились – и я совсем уже не думала о замедлении. За четырнадцать часов и двадцать минут (примерно. Ученые публиковали изменения на сайте каждый день, и делали выводы о том, что процесс ведет себя крайне неравномерно: три минуты, минута, а то и не больше сорока секунд. Его природа всё ещё оставалась загадкой, мы же старались выжить) Земля не успевала перегреться или слишком остыть, правительство оставило скрепленную тонкими нитями двадцатичетырёхчасовую систему жизни, но мы уже медленно привыкали спать дольше по выходным. В любом случае, теперь я могла выспаться – и вроде бы вставала с первыми лучами солнца. Мы научились с этим жить. И уже почти привыкли, воспринимая всё так, точно мы жили подобным образом и раньше. Может быть, так оно и было... когда мы вышли из своего транса, то смогли убедиться, что всё оказалось не таким страшным. Происходящее не просто так называли медленным концом света, и у нас ещё оставалось немного жизни. Что будет дальше, мы себе даже не представляли, но мы забирали у жизни всё, что нам оставалось, и не думали о завтрашнем дне. Я, возможно, смирилась одной из последних, но... привыкание сработало. Любой страх имел свой предел, что-то, после чего он уже не действовал, не мог напускать свои чары – сейчас произошло то же самое. Больше бояться не получалось. Не хотелось провести остаток жизни в ужасе, крича по ночам от кошмаров или маясь бессонницей. Однако начинало твориться что-то, чего нам пока не объясняли, а мы боялись разбираться. Странности отразились на обыденной игре: бросать мяч стало тяжелее. Мы винили свои замедлившиеся реакции, но сердцем чувствовали, что дело не в этом. Из Токио было сложно судить о перемене целого мира: бетонные и стеклянные здания не о многом говорили. Иногда я переживала о том, что исчезли куда-то все птицы, но это было бы излишне смело. Мы, как на иглу, были подсажены на Интернет и информацию в нем особенно. Бороться за какую-то реальность себя никто не хотел, да и смысла не видел. Это всё осталось в прошлой жизни, в той, что была до замедления. Сейя перехватил у Харуки мяч (ей-богу, они играли вдвоем, не надеясь на нас и не замечая того, что мы ещё здесь) и забросил его в корзину, сравняв счеты. Точно. Харука фыркнула, засунув руки в карманы. Сейя улыбнулся, не скрывая торжества, как сама Харука несколько минут назад: - Пять : пять. Игра продолжилась. Мы сражались за мяч не на шутку, желая забросить его в корзину последний, победный раз (условились играть до шести), и нарастающая мелодия во всем этом запале была совершенно лишней. Только она никуда не девалась. Харука, похоже, распознав мелодию звонка своего мобильного, перехватила мяч у Мичиру и, не выпуская его, быстрыми широкими шагами направилась к краю площадки, где были свалены в кучу наши школьные портфели. - Да? Мама? Мы поспешили окружить Харуку полукругом, ощутив интерес. По мере того, как она слушала голос на том конце трубки, становилась всё более хмурой. Мне не нравилось, когда Харука делала так: из-за этого черты её лица приобретали какую-то грубость, а сдвинутые брови даже немного пугали. Наверное, никто не выглядел красивым в волнении или гневе. - Что случилось? – первой поинтересовалась я, как только Харука сбросила звонок, заканчивая разговор. Она повернулась, пряча мобильный телефон в карман. - Отец в больнице. Мы ни о чем её не спрашивали. Харука ринулась в метро, схватив свой портфель, и мы, не сговариваясь, побежали за ней. Это было вмешательство, кажется, так лучше было не делать, однако мы всё равно бежали изо всех сил, не желая отставать, и хотели встретить это переживание, препятствие, какие бы диагнозы за ним ни крылись, вместе с ней. Это было что-то из разряда о том, что катастрофы сплачивали. Мы не хотели оставлять Харуку одну, а ей было не до того, чтобы требовать этого или вообще обращать на нас внимание. Время летело быстро. Мы не ощущали давящего напряжения растянутых секунд, словно снова замерли, выжидая конечной точки. Я думала, что в этом виновато замедление, которое уже сделало всю работу, и, наверное, это могло быть единственным, за что его следовало... поблагодарить. Как глупо. Это ведь смерть, то, что в конце нас уничтожит. Мама Харуки ждала нас (или только её) на третьем этаже. Она сидела на скамейке, буравя взглядом палату, и была очень красивой. Это первое, о чем я подумала, когда увидела её. Удивительно, потому что мама Харуки выглядела усталой и осунувшейся, а единственной эмоцией её лица, казалось, всегда была только печаль, напряжение от проблем. Однако было что-то в тяжелом подбородке, в том, как она посмотрела на нас огромными серыми глазами, такими же, как у Харуки. Возможно, красота заключалась в какой-то необычности, но, когда Харука сделала шаг вперед и тихо заговорила со своей матерью, стало совсем не до этого. Мы услышали что-то о сердечном приступе. Сказать более конкретно нам Харука не захотела. Её мама говорила тихо, я ещё различила слова «возможно, умрет» и «перенапряжение», «не пришел в себя», только тогда заметив первые седые волосы в темных волосах мамы Харуки. Почему-то от этого стало страшно. Харука вместе с мамой зашла в палату. Мы опустились на скамейку: я, Ами и Мичиру, для Рей и Сейи не нашлось места, поэтому они устроились по обе стороны от скамьи, синхронно сложив руки на груди. У меня разболелась голова, и я не могла смотреть на номер палаты, прося, чтобы Харука вышла оттуда и сказала что-то хорошее. Я слышала краем уха, как Рей шептала что-то неразборчивое. В воздухе неприятно пахло медикаментами – типичный больничный запах. Из-за замедления количество больных тоже увеличилось, поэтому суматохи было больше, отличительный запах, из-за которого можно было без зрения определить свое местонахождение, – сильнее. Я сидела и думала о людях, которые играют для меня роль даже более значимую, чем ребята. Семья. Люди, которых каждый из нас выбрал бы безоговорочно, если бы пришлось. Я – папу и маму, Харука – их же, Мичиру, Сейя – тоже, Рей – дедушку. Она не бросила бы его... иначе бы и раньше нашла способ это сделать. Шестнадцать лет – всё же не возраст, в котором ничего нельзя изменить. Мы все дорожили своими семьями, как бы нам там ни жилось. И это была совершенно нормальная часть человеческой природы. Я думала о том, что без семьи внутри меня образуется пустота. Почему-то страшнейшее одиночество ощущают не когда теряют друзей или парней, нет... только когда уходят те, кто был твоей семьей. Я представляла Харуку, которая смотрит на бледное (казалось) лицо своего отца, слушает писк невозможных приборов – и мне становилось страшно от мысли о том, что однажды и мою семью может постигнуть такая же участь. И я останусь совершенно одна. Мы были одиноки. Ходили по улицам и напоминали запрограммированных роботов. Встречали равнодушием чужое горе и думали в первую очередь о своих проблемах. Я пыталась избежать этого почти всю свою жизнь, стремилась не быть такой, но всё равно поступала подобным образом. Мне тоже приходилось делить людей на «плохих» и «хороших» и с кем-то быть жестче. От этого было не уйти. И всё это порождало одиночество. Правда, у нас была семья – спасительный круг, за которым не обязательно всё было радужно. От этого слова всего лишь становилось тепло на дне сердца (души) – и этого хватало с лихвой, чтобы жить дальше и справляться с жизненными трудностями, быть эгоистами и равнодушными – какими угодно. Пока была семья. Я впервые подумала о том, как буду без своей семьи – и не смогла себе этого представить. Внутри поднималась паника. Она бы заставила пальцы мелко дрожать, а лоб – потеть, когда я услышала (почувствовала) движение: Рей сделала шаг в сторону, опустив голову и повернувшись к нам спиной. - Я пойду. - Куда? – спросила Ами. Мы все, как один, вперились взглядами в её спину, но Рей не обернулась, хоть и прекрасно чувствовала это (однажды она мне рассказала, что жизнь с дедушкой так закалила её: она прекрасно ощущала движение за своей спиной, любые жесты и шорохи, моментально напрягаясь). - Не важно. - Рей... Мы с Мичиру прошептали её имя одновременно, но сама Рей уже мелькала черными волосами в конце коридора. Мне показалось, что мир замер: исчезли запахи, медсестры в белых халатах превратились в призраков, которые замедленно слонялись по широкому коридору. Больные стали серыми тенями. Я снова вспомнила об одиночестве. И подумала ещё о том, что же станет со мной, если рядом не останется ещё и ребят... ни на какие другие мысли уход Рей не настраивал.