Шаг в неизвестность

От лица Рей Я ушла. У меня была ещё пара часов до того, как солнце должно было скрыться за горизонтом, и из-за двух лишних часов на улице было тепло, как в июле. Я расстегнула куртку и шла по длинной аллее парка, где мы часто встречались с остальными, вдыхая теплый воздух. Никогда бы не поверила, что сейчас уже почти середина ноября. Осознание этого такое странное и противоречивое, вроде бы как ты пытаешься поверить во что-то, чего на самом деле не существует. Ну, например, в то, что за зеркалами существует полностью потусторонний мир. Я не очень верю во все эти штуки. Мысль о том, что скоро такое тепло растянутого вечера будет губительным – она ненужная и лишняя. Мне и без того хватает страха. Я не люблю больницы. Это место, которое не внушает мне ужаса, но я ненавижу находиться в его стенах. Обстановка не вызывает клаустрофобию или приступ ещё какого-нибудь термина, связанного с испугом, шум и гам не давит на виски, однако я не люблю больницы. Мне плохо в них. Врачей я тоже не люблю. Это из-за той знакомой. Мию, уже лежа в больнице, попросила меня прийти, и я видела, как она лежала бледная и что-то рисовала – ей это нравилось. Врачи то и дело прибегали, что-то записывали, пихали какие-то таблетки, которые давали организму несколько лишних дней, а Мию говорила: «Я знаю, что мне недолго осталось. Так страшно...» Я сжимала руки в кулаки и шептала: «Почему, почему они не могут тебя спасти?!» Мне казалось, что Мию умерла у меня на глазах. Я пришла к ней в последний раз, а потом, когда уходила, ей стало плохо. Врачи тут же сбежались, закрывая полами своих белых халатов её от моих глаз, и я стояла на пороге, смотрела, как Мию тяжело дышит, слушала, как они галдят о какой-то ереси. Подумать только, ничего не смогли сделать! Медсестра попросила меня уйти. Даже не так, оттолкнула от прохода и сказала: «Иди, девочка, не до посещений сейчас». Я не люблю врачей и больницы. У меня просто не оказалось сил находиться там, ждать, пока Харука выйдет из палаты, хмурая, расстроенная, и скажет ещё что-то отвратительное. Например о том, что её отца уже не спасут. Мне жалко, и я хотела бы, чтобы что-то вышло иначе. Это будет не веление судьбы, но, если её отец сильный, он выкарабкается. Может быть, у них это семейное?.. В парке тихо. Я сажусь на скамейку, спрятанную и отгороженную несколькими кустами средней высоты, когда слышу шорох: шатаясь и явно не зная дороги, прямо на меня идет девушка. Ей, кажется, плохо. Привстав, я едва успеваю поймать её. На девушке свободная мужская майка, шитая на неясно какую комплекцию, и мне приходится вцепиться руками в её очень тонкую талию, чтобы удержать и посадить рядом с собой. Девушка закрывает глаза и несколько минут сидит так, согнувшись, зарывшись пальцами в свои черные волосы даже не до плеч. Когда ей – это видно – становится легче, она поворачивается ко мне, внимательно глядя в мои глаза, словно пытаясь загипнотизировать взглядом своих фиолетовых, каких-то почти... нечеловеческих. Ересь какая! Возможно, так просто кажется в полутьме медленно надвигающегося вечера. Девушка берет мою руку, рассматривая ладонь, проводит пальцами вдоль линий. Она делает вид, что что-то в этом понимает, хотя я не верю в то, что по каким-то следам на ладони можно определить, что ждет человека в будущем. Не потому, что он всё решает сам, а просто судьба... ни для кого ничего не делает за «так» и на долгие годы вперед. Если ей будет не лень – что-то может измениться, но подобное случается крайне редко. - Не говори никому обо мне, хорошо? - Ты скрываешься? - Нет. Хочешь, я тебе погадаю? - Я не верю в это. Хочу выдернуть руку, но девушка не пускает, сжимая её своими тонкими и длинными пальцами. - Какая разница? В это необязательно верить. Оно существует – и всё. - Плевать. - Неплохо, Рей Хино... - Знаешь мое имя? - Не только его, - уклончиво ответила девушка, больше не пытаясь смотреть на меня или изучать ещё что-то на отпущенной ладони. - Тебе можно не верить ни во что. Твоя судьба уже предопределена. Подумать только, как интересно... другие молятся всю жизнь, верят в приметы – и ничего. А ты отрекаешься – и свое получишь в любом из случаев. Я молчала. Звучало глупо. - Мне так нравятся люди, - улыбнувшись, заявила девушка, глядя куда-то вдаль. – Они... смешные. Они извели свою собственную планету, а теперь маются, но уже слишком поздно. - Откуда тебе это известно? - Мне сама Смерть сообщает о том, что будет. - Ты сумасшедшая? - Нет, - девушка улыбается широко, рассматривая меня своим нечеловеческими глазами. – Хочешь, я расскажу, что станет с тобой и теми, кто тебе дорог? - Не имею желания, - чеканю слова, но на девушку они не оказывают никакого влияния. Встать бы и уйти! Меня останавливает лишь мысль о том, что я в какой-то мере её спасла. Не люблю я и сверхъестественную ересь. По сути, её не существует, а все маги – шарлатаны и чокнутые, которые вбили себе в голову неясно что. Девушка не слушает. - У тебя есть подруга с русыми волосами, - говорит она. Что?! С русыми – это Харука. Откуда она вообще ...? - Передай ей, что она мудра не по годам, в отличие от остальных людей, и что её сны сбудутся. Смерть хочет её, но не возьмет, потому что на роду у твоей подруги написана смерть от собственных рук, а, пока её не сломали, этого не случится. Упрямо молчу. Эта девушка – точно сумасшедшая. Теперь я в этом абсолютно уверена. - Но ты... ты будешь жить долго. Ты не нравишься смерти, она тебя не хочет, поэтому ты проживешь дольше всех остальных. А они все умрут! Девушка замолчала внезапно. Договорила она или нет, но её глаза внезапно закатились, и она... уснула, согнувшись на скамейке пополам. Именно в этот момент я услышала ещё шорох: из-за кустов выбрался мужчина с седыми волосами, хотя я бы не сказала, что он был стариком. Я знаю его: видела на одной фотографии. Соичи Томоэ – совладелец всех построек в районе Мюген. - Хотару, Хотару, - он кидается к девушке, которая наговорила мне кучу всякой ереси, становясь на одно колено. – Хотару, Хотару... Девушка не отзывается. - Простите, - шепчет мне он. – Пожалуйста, никому не говорите о том, что видели Хотару. - Почему? – мне уже почти всё равно. - Врачи считают её сумасшедшей. Если они найдут её... они убьют мою единственную дочь. - А Вы можете как-то иначе объяснить её состояние? - Моя дочь – не сумасшедшая! - Не волнуйтесь, - качаю головой, - я никому не скажу. Мне нет до этого дела. Я думаю, что теперь вечер безнадежно испорчен. Мне легко забываются предсказания, произнесенные тихим голосом, тонкие пальцы, сжимающие мою руку, и нечеловеческие фиолетовые глаза. Я думаю лишь о том, что люди, получается, действительно превращаются в моральных уродов, причем, глобально. Они намерены убить девушку только из-за того, что та не выдержала новости о конце света, возомнив, что она – едва ли не Посланница Смерти (или как там ещё можно?). И так будет с любым неугодным? Мне стала понятна ещё одна вещь: у нас, у человечества, почти ничего не осталось. И, если мы сумеем как-то (что почти нереально) пережить замедление, убьем сами себя, точнее, то, что останется от нашей цивилизации, потому что наверняка сойдем с ума и тоже возомним себя кем-нибудь. Это то, что невозможно понять просто так. Для этого надо просто быть... человеком. Самое страшное, что такое будущее вполне реально.