Шаг в неизвестность

От лица Харуки Мне часто приходилось думать о смерти. Я старалась послать эти мысли куда подальше, но они имели свойство крайне назойливо возвращаться по нескольку раз, терзая нервы. Я никогда не пыталась понять повадки этого события и не думала о смерти, как о ком-то существующем, наподобие могущественного духа. Так не бывает. Смерть – это когда человек уходит, и ты уже ничего с этим не сделаешь. Я снова ощутила это неприятное чувство сегодня. Папа слишком много работал. Мои родители жили так, чтобы у нас всё было, пропадали и зарабатывали деньги. Они не жалели себя, и, похоже, это было единственной целью их жизни. Прожить, просто встретить завтрашний день без бедности. Я тут не имела особой роли... или же так вышло, потому что они пытались уйти от воспоминаний. Когда вкалываешь где-то по десять часов, после уже не до каких переживаний. И вот – результат. Я не хочу испытывать страх ещё раз. Мне не хочется вообще ничего и никуда. Я понимаю, что не могу выйти из палаты – там на меня накинутся остальные, спрашивая, как себя чувствует отец, каковы шансы, не хочу ли я чего-нибудь – много вопросов. Здесь оставаться также тяжело. Старые убеждения дают о себе знать. Из таких мелочей складываются катастрофы. Смерть была единственным моим слабым местом. С тех пор, как я впервые узнала, каким именно образом она навсегда забирает тех, кто играет в жизни важную роль, что-то навсегда изменилось во мне. Я не желала мириться с тем, что всё происходит вот так, но мне ничего другого не оставалось, и я пообещала самой себе, что за свою жизнь поборюсь, как за что-то, что в моих руках. Это было всё, что я могла сделать, и, может быть, ещё по этой причине, узнав о замедлении, я не опустила рук и не собралась легко и просто умирать. Пока нам нисколько не оставляли. Мы с мамой шепотом спорим, были бы дома – это переросло бы в требовательные тона. Обычно это случается не очень часто, ибо вечером она уставшая и ей не до выяснения отношений, но чаще всего мы не очень ладим: компромиссы – это не для нас. Мама говорит, чтобы я шла домой, а я утверждаю, что она упадет в обморок, если посидит ночь с отцом. Школа – дурацкая мотивация, всё равно это только для отвлечения. В конце концов, я добиваюсь своего. У мамы болит голова, и она не скрывает этого. Я заметила, что после замедления у многих чаще стали проявляться мигрени. Было ли это свидетельством усталости и перенапряжения, или ещё что – никто не объяснял, а мы не интересовались. Правда опять начинала отталкивать, когда мы уже почти привыкли к тому, как обстоят дела. Однако я думала, что нас просто ко всему готовят. Ещё неделя – и выложат всё, как на тарелку. Нельзя слишком долго скрывать это, с ухудшением ситуации – а всё к этому идет – потребуются объяснения. Разумеется, в палате мне остаться не разрешили. Удивительно, но в коридоре ждал только Сейя. Он сидел на скамейке и, увидев меня, даже не стал ждать, пока я спрошу (или не спрошу), где остальные. - Усаги с Мичиру и Ами пошли в ближайший магазин, чтобы купить немного еды. - Они собираются ночевать здесь? - Я уж не знаю, что у них в головах, - сказал Сейя без тени улыбки, - но голодать не хочется. - Шли бы домой. - Как?.. Я поняла вопрос и пожала плечами: нам и с мамой-то толком ничего не смогли объяснить. Все сказанное врачами было таким туманным, что вообще в голове возникали мысли о том, что переутомление в сердечном приступе отца – самый косвенный вариант из всех возможных, что это тоже замедление. Сидя в большом городе, мы не можем судить о том, как разрушается мир, зато отсюда хорошо видно, как умирают люди. - Говорят, приступ. Серьезный, больших шансов не оставляют. Сейя молчал. Я косо глянула на него, понимая, что он не хочет нести ересь, вроде «оклемается», «выживет» - это всё ненужная надежда, даже если всё и будет хорошо. Банальные слова, которые ещё не говорят о сочувствии или понимании другого человека. Тяжело поддерживать... поэтому, если я хочу помочь кому-то, то не выбираю философско-жалостливый подход, а если обстоятельства трудные, то и вообще молчу. В этом мы с ним, кажется, похожи. Возможно, ещё с Рей... - Прости Рей, - тут же вспоминает о ней Сейя. – Она не любит больницы. Она ушла. - Ничего. У меня тоже начинает болеть голова. Странно это... совсем уж. Я не верю в совпадения, потому что у всего должна быть своя причина. Сейя подставляет плечо, предлагая устроиться удобнее, и, представляя длинную ночь впереди, я разрешаю себе расслабиться на пару минут. У прибежавшей вскоре Усаги с собой пластинка сильных обезболивающих и бутылка минеральной воды без газа. Черт, ребята... Через полчаса я заставляю их всех разойтись по домам, безо всяких исключений. Они не возражают, не кричат, а понимают, что так для всех будет лучше – и я думаю, глядя им вслед, что такая вот неназойливость – ещё одно хорошее их качество. Вокруг меня снуют врачи, и мне совсем не хочется спать. Я сижу и буравлю взглядом номер палаты своего отца, не шепча молитв, а просто ожидая, когда, наконец, что-то случится. Я вспоминаю надрывный голос матери, когда она сообщила мне о смерти брата, виноватые взгляды его друзей – и не хочу повторения всего этого. Пусть хоть четыре раза замедление! Нельзя так умирать... Я не чувствую одиночества и не переживаю о нем. Я всего лишь никогда не хочу ощущать это приближение смерти. Мне хочется верить в то, что отец будет жить.