Шаг в неизвестность

От лица Мичиру Замедление отразилось на всех сферах того, как мы жили. Мы стали совершенно другими – и уже не воспринимали это, как нечто из ряда вон выходящее. Считая, что ушли невыразимо далеко от беспомощных предков, мы впервые за всю историю существования ощутили эту прочную связь и поняли, каково было тем, кто жил до нас и не имел машин, самолетов, когда космос показывал ему свою власть. Отсюда были мольбы на Солнце и иные культы богов, которые представляли собой одухотворенные тела, силы которых являлись загадкой для древних людей. Мы до сих пор ничего не знали о катастрофе, которая вынудила нас позорно выживать, как когда-то люди не представляли, что там, за гранью неба. Только в этот раз мы не смели возводить себя в центр Вселенной, нет... мы понимали, что Земля – обычная маленькая планетка, что-то значащая только для нас – таких же крошечных. И мы ничего не сможем с этим сделать. Версии ученых проваливались одна за другой, как кванты света в черную дыру. Они все изживали себя. Вопреки надеждам (да, именно им), все тела в Солнечной системе двигались примерно так же, как и раньше, и с теми же отклонениями, поэтому нам не удалось даже объяснить, почему метеорный поток Персеид пришел более, чем на месяц позже. Мы замечали, что Вселенная не гибнет – и от этого становилось хуже. Последней ниточкой стали индейцы майя – ученые продолжали валить всю вину на их «дурацкий календарь», не видя другого варианта. Мы – не верили, однако чувствовали, что приближается нечто грандиозное, после чего нам опять придется пережить долгий период привыкания. Сайт «zamnews» был тих, обновлялись только разделы юмора и песен. Нам это не нравилось, но мы не могли ничего изменить даже в таком мизере. Я тоже была изменена. Это осознание заставляло чувствовать себя куклой, которую дергали за ниточки, без которых она не может существовать. Нитки можно заменить или сделать длиннее (короче) – только в целом ничего не изменится. Я бы даже боролась за какое-то право, но... не хотелось тратить на это жизнь. Пусть даже нам ввели в программы что-то новое – хотелось жить. Желание было настойчивым и мощным, против которого не было ни сил, ни ответного желания сопротивляться. Я нарисовала ещё один комикс. Тоже короткий. В нем... была всего лишь одна страница. Название также простое – «Проспали». На странице комикса семь картинок – шесть небольших, по три с каждой стороны большей части листа, а одна, последняя – в виде строки, но не очень широкая. На первых шести картинках были изображены самые разные люди – все они спали. За их кроватями я бледными штрихами очерчивала какую-либо картину Вселенной: галактику, нашу Землю, Луну или Солнце, а ещё вихрь черной дыры. Последняя картинка состояла из разбросанных лучей и надписи посередине: «Мы проспали всё на свете. Мы проспали наш конец света. Однажды мы проспим нашу жизнь». Не очень поэтично, если признаться... но я не придумала, как сократить фразу. У меня появился новый альбом. Я спрятала в дальний угол своего стола все папки с фэнтезийными работами и открыла новую страницу в своем творчестве. Она совершенно противоположна тому, что я рисовала раньше. В ней нет прекрасных нимф и воздушных эльфов, завораживающих пейзажей и русалок, картин подводных царств – всё это ушло, и я не думаю, что ещё хоть раз в своей жизни нарисую нечто подобное. Прощай. Я начала рисовать картины, так или иначе связанные с тем, что я не могу понять. С той самой... с маленького хрупкого тела в глубине водной толщи, с какой-то девочки, которая утонула и уже задохнулась под давлением, во мраке холодного океана. Не люблю ту работу, нарисованную в каком-то трансе. Она пугает меня. Ведь это странно – нет? Когда художник боится своего творчества. Происходящее напоминает мне психоделику, только другую, не ту, которая создается в состоянии опьянения и изображает монстров, что-то невнятное. Я не рисую ничего подобного. Если это и психоделическое искусство, то другого рода – о конце света. Я рисую разрушенные здания и надвигающиеся цунами, океаны на моих карандашных рисунках закипают, как подземная магма, затягивают в себя, как болота, и лучше не подходить к ним. На моих картинах люди гибнут от землетрясений, их убивает молнией – и всё это через мой легкий стиль, через карандашные штрихи, когда нет ни монстров, ни темных жирных линий. От этого нарисованное кажется ещё более странным. Я рисую Землю, разорванную напополам. Огненно-красную Луну (такой я её представляю, добавляя цвета специальными карандашами, моими любимыми: мама привезла из... уже не помню, какой страны. Не до того сейчас) и россыпь звезд, расширяющееся Солнце, как из самых страшных кошмаров. Я рисую конец света. Мне кажется, в этом есть что-то... особенное. Это странно, такие вещи нельзя объяснить, но мы стали жить в мире, который не представляется возможным разложить по полкам. В этом мире нет места чуду, но есть неизвестность, которая почти стала частью нашей новой природы – и от этих наслаивающихся друг на друга событий я уже почти не вижу ничего необычного в своем творчестве, в новой его странице. Только так я могу избавиться от переживаний – они выливаются легкими штрихами карандаша на бумагу, на изрисованные и заполненные набросками листы блокнота, и почти каждую неделю мне нужен новый. Я стала очень много рисовать. Мое искусство – оно непонятно даже мне, и в этом... так много того, что будоражит и мешает просто наслаждаться непроходящим вдохновением. Не помню, чтобы у меня когда-то было так много идей. Одна меня пугает. Она таинственная и совершенно невозможная, мне кажется, если я её нарисую, что-то монументально изменится, однако она всякий раз появляется в голове, стоит мне проснуться, и оживает бесцветными, карандашными снами. Не могу больше сопротивляться желанию изобразить это. Последнюю страницу в моем альбоме ждет новая страшная картина. Штрих, другой... я начинаю рисовать, когда на половине работы меня вдруг перебивает Харука, севшая рядом. - Да? - Это новая картина? - Угу. - И что ты хочешь ей показать? Я опускаю голову. Меня точно выдернули из моря, где я была рыбой. Глядя на незавершенные, только нанесенные штрихи, которые очерчивали основную идею, я вдруг ощущаю... какое-то отвращение, но не могу остановиться, как наркоман. - Не знаю.