Шаг в неизвестность

От лица Харуки Отец пришел в себя. Меня это радует. Когда три дня назад мама позвонила и сказала, что он открыл глаза, я тут же примчалась в больницу, и... ребята пошли со мной. В этот раз я была не против того, чтобы они тоже были рядом. Это был не транс, не когда всё равно, а я именно не имела ничего против их присутствия. Вот так вот и становятся родными, да? Если без крови. А мы начинали гадать, каким же будет тот Ад, который нам обещали вначале. Ещё одна типичная черта людской натуры – мы приспособились к условиям, казавшимся нам нереальными, и теперь ждали, что же ещё нам подкинет космос. Некоторые считали себя великими из-за этого: вот, не просто так человеческий род был назван высшей расой. Другие трезво осознавали, что это лишь умение слабых выживать в том, что они не в силах изменить. Много накопилось мнений. Не меньше – глупостей. И в этот раз они существовали на самом деле, а не были придуманы мною. Люди, осознав, что не умрут завтра, стали представлять о себе неясно что. Появлялось всё больше сумасшедших, которые кричали о своих паранормальных способностях, гадалки – совсем молодые девушки, говорили, что знают наперед судьбу мира. Кто-то заявлял о надвигающейся войне, кто-то убеждал, что предвидит убийства – каждому было свое. Ничего не осталось не затронутым, не измененным. Мичиру на первых порах была готова внушить себе, что у неё открылся дар предвидения. Она рисовала странные картины, объясняя (пытаясь) их смысл задумчивым тоном, как это принято у всяких гадалок, входящих в астрал, и кое-что вроде даже могло сбыться. Или сбывалось. Может, кто-то просто был сумасшедшим. Ну, что-то одно так точно. И родители Мичиру твердили, какая у них девочка. Это повторялось с таким постоянством, что можно было бы возомнить себя императрицей, но с Мичиру всё же такого не случилось, она только спрашивала (не у родителей, у нас): «Что хорошего в том, чтобы предвидеть будущее? Хоть как. Либо ты будешь знать, что уже ничего не изменишь, либо... кажется, в нашем случае верно только первое». Мне тоже снились странные сны. Про колесо мира, про какой-то гигантский механизм, который остановится, про мир вечных света и тени и столь же вечной в нем войне тех, кто выжил, ибо степень ада равноценна как на первой половине планеты, так и на второй. Всё это в некотором роде передавало суть отдельных набросков Мичиру... но я же не считала себя великим гением, который «видит то, чего не видят другие». Это был страх. Самый обыкновенный страх перед неизвестностью, и под его влиянием люди способны были видеть самое удивительное и ужасающее, причем каждый – свое. Всего лишь такая особенность времени, когда всё плохо: каждый начинает представлять о себе больше, чем есть на самом деле, чтобы подкрепить свою важность, доказать себе (а уж другим – по возможности), что он гораздо лучше, что он среди всех беспомощных и бесполезных – круче, ибо что-то предсказывает или видит во снах. Очень типично, но... мы были людьми. И это выдавало нас, всё то, на что мы способны и что можем значить, с потрохами. Мичиру лежит поперек кровати Усаги и что-то рисует. Рей сегодня не пришла, Сейя чем-то занят с Оливией, а Усаги и Ами вместе отвлекаются, выполняя домашнее задание. Мне надоедает сидеть на подоконнике и, ещё несколько минут понаблюдав за работой Мичиру, я сажусь на кровать рядом с ней. Всё же хорошо, что она не возомнила о себе черти знает что – и это делает разговоры с ней, даже когда она опять пытается найти в своей картине смысл и объяснить его, интересными. Более или менее. - И что ты хочешь ей показать? - Не знаю. - Неудивительно, - я хмыкаю. – Сложно объяснить природу таких идей. Конец света, если он не внезапен, – многогранное понятие, раз уж вдумываться. - Ты философ, - замечает Мичиру. Тихо смеюсь. - Бред. Она разрешает посмотреть на почти готовую картину из воздушных штрихов, складывающихся в цельное изображение, поближе. Весь альбомный лист невидимой линией делится на две части – и в каждой свой сюжет. На правой части листа нарисован берег кипящего (это заметно по отмеченным пузырькам на барашках белой пены и в самой толще) моря или это океан – я не знаю. На его берегу стоит девушка, и вода захлестывает её лодыжки. Девушка почти кутается в белую рубашку и смотрит вдаль, туда, за грань, которая спрятана окончанием альбомного листа, и в осторожных штрихах убранных волос (наверное, длинных), в чертах лица, изображенного в профиль, какая-то невыразимая тоска. Пляж перетекает в часть мегаполиса. Её будто вырвали из общей картины, и на границе альбомного листа начинается небоскреб. Высотный, в нем неясно сколько этажей – и от самого основания идет большая трещина. Под ним, как слабый червяк, нарисована другая девушка, и от крыши здания уже откололся кусок, он летит вниз, чтобы героиня, изображенная легкими карандашными штрихами, не увернулась, оставшись погребенной под этим неправильной формы камнем. - Жутко. - Правда? – интересуется Мичиру, забирая альбом. Она опять ложится и дрожащими – я замечаю это – руками принимается дорисовывать, придавать отдельным линиям меньшую прерывистость, чтобы картина выглядела цельнее. – Мне тоже страшно. - Тогда зачем ты рисуешь это? - Картина не выходит у меня из головы. - В ней ей смысл? - Да... – растягивает короткое слово Мичиру, дорисовывая волосы и рубашку, длинные стройные ноги первой девушки. – Они... умрут... - Не назвала бы это рассуждениями о высоких теориях, - я также растягиваюсь поперек кровати, наблюдая за её задумчивой работой. Мичиру снова впала в свой творческий транс. На неё интересно смотреть в такие моменты. Может быть... я и сама не знаю, чем это привлекает. - Я тоже. Но тем не менее. - А что с первой девушкой? - Она утопится, - ровно отвечает Мичиру, добавляя штрихов воде. - Но они могут и спастись, нет? - Я не оставляю им шанса на спасение. Это глупо, да, но... я наблюдаю за её работой и думаю, что Земля вот также не собирается оставлять шанса нам. И Ами напрасно свято верит в то, что для Судьбы мы что-то да значим. В этом я согласна с Рей. Мичиру в этом – лучший пример. Вот что есть в том, как она рисует: в этот момент она творит жизни тех, кого выдумывает, и это немного по божественному. Правда, в реальности всё совсем не так, и никто не управляет нами... никого нет. А Вселенной плевать на таких букашек. Такая вот странная правда.