Шаг в неизвестность

От лица Харуки Разумеется, как и любой фестиваль, этот также не обошелся без демонстрации достижений искусства: открытый для посещения холл школы Мюген был увешан картинами молодых талантов, которые открыли себя после того, как началось замедление. Среди всех работ не нашлось, пожалуй, и пары тех, которые не показывали конец света с разных сторон – это было ведущей темой, на которую хотели высказаться все таланты. Некоторые картины были красивыми, другие олицетворяли собой типичное современное искусство. Я бродила тут с Мичиру, а потом она, быстро обежав весь холл, решила послушать музыку, написанную талантами после замедления, и ушла в ресторан неподалеку, который на фестивале отвечал за эту часть искусства. Я пока осталась: в холле было прохладно и спокойно, несмотря на то, что людно: несколько кондиционеров работали просто отлично. На улице было темно. Фестиваль открывался после захода солнца и должен был продолжаться всё время, пока будет темно, а также ещё десять часов после восхода – на одиннадцатый час, как посчитало правительство, лучи солнца начинали становиться более опасными, а потому нам был дан совет сидеть в это время в своих домах. Пока никто не ощущал на себе особо губительного влияния, но приказу по открытию фестиваля это было не объяснить, поэтому все, не возражая, пользовались моментом. Я столкнулась с Сейей на выходе. Он то ли уже посмотрел картины, то ли ещё не успел, но, в любом из случаев, вышел вместе со мной. Мы веселились только пятый час темноты, и воздух уже становился холоднее, но ещё можно было ощутить, если захотеть, жар недавнего солнечного дня. Сейчас казалось, что замедление – это не так уж и страшно. По крайней мере, пока оно такое. Тут выходило, какими критериями мыслить... можно было заметить в этом чуть ли не медленную жарку на гигантской сковородке, а можно – даже обнаружить какую-то красоту. Недаром ведь очевидцы, получившие возможность любоваться катастрофой, в то время как кто-то гибнул, писали об этом оды, о том, как ужасно выглядело буйство планеты, но и... восхитительно. Всё зависит от того, каким взглядом на это смотреть. - И как тебе картины? - Нормально, - усмехаюсь. – Творчество некой Юко Аримура дергает только. Видимо, ей нравится огненный конец света. - Очень вдохновляет на радость и жизнь. - Ага. Сейя пинает какой-то небольшой камень, валяющийся на дороге. Я бы тоже пнула хорошенько, но под моими ногами камней не обнаруживается – не везет. Он предлагает пройтись вдоль аллеи и, может быть, сесть где-то посидеть – я не возражаю. Пока мы идем, я думаю о том, что, вопреки всем решениям правительства, вопреки тому, что нам казалось нереальным, привыкание отражается и на организме. Типа быстрой эволюции... обычно я не сплю больше девяти часов, а днем проспала больше одиннадцати – по системе двадцати четырех часов вышло как-то так, что день был наполовину ночью и... в общем, полный бред. Уже все давно бы запутались, что и когда, если бы не носили при себе интернет в кармане – мобильные телефоны, где всегда можно было уточнить: сейчас уже день или ещё ночь. Больше можно было не пытаться ориентироваться на свет. А ведь это было только тридцать два часа... с невозвратным уклоном на тридцать три и – как пойдет. Я слышала, что где-то в Америке люди бунтуют: организовывают лагеря и собираются спать по шестнадцать часов, чтобы потом столько же бодрствовать. Они нищие и живут в палатках, их никто не признает, но пока не трогают – боятся, что это может привести к нехорошим последствиям. Нам – не до сумасшествия. Мы сидим в огромном Токио с двадцати тремя специальными районами и потихоньку выживаем, привыкаем к тому, как складывается жизнь и не думаем бунтовать. Мы ходим на мюзиклы, где актрисы и актеры играют по-прежнему великолепно, скупаем товары в магазинах – и нам совсем не до бунта. Подвиги – для выпендрежников. Мы смирились и стараемся сделать всё, чтобы прожить дольше и нормальнее. Отчасти это верно: когда всё будет кончено, никто ни о каких бунтовщиках не вспомнит. Некому будет вспоминать. Мы с Сейей садимся на скамейку и любуемся звездным небом. Оно не кажется более близким или далеким, оно всего лишь есть – и это припечатывает. Такой вот факт. Сейчас Луна растет, и ученые не нашли никаких отклонений только в этом светиле, в спутнике Земли. Они упорно предполагают, что не все в порядке и с остальными планетами – с Юпитером, с Ураном и так далее, но мы ведь ничего о них не знаем и не можем судить. Одни ученые дают нам надежду, говоря, что на стадии изобретения находится какой-то совершенно чудесный прибор, который всё исправит, корабль, который унесет нас в другую галактику к планете Kepler-452b, другие твердят, что мы погибнем даже не через пять лет. А в это время где-то рождаются дети и опровергают всё то, что было сказано ранее. Всё зависит от того, как на это смотреть. - Расскажи что-нибудь о себе, - просит Сейя. Я усмехаюсь. - Я не люблю дождь. Мой младший брат утонул осенью, в тот день был ливень, а ещё он подарил мне букет подсолнухов перед тем, как ушел. Раньше мне чем-то нравились эти цветы. А ещё я набила морды его друзьям, которые были с ним рядом, но не спасли – и чихать я хотела на всё эти оправдания. Теперь я не люблю подсолнухи и большую воду. Пожалуй, это единственное, чего вы обо мне не знаете. Сейя ничего не отвечает. Многие думают (потому что нас частенько в этом убеждают, не давая переменить мнение), что мир принадлежит сильным. Это истина, согласно которой любой мужчина – автоматически добытчик и подобный дух (потому что считается именно сильным), любой подонок – независимый человек. Сама природа постоянно навязывала людям эту истину, показывая свои естественные отборы, охоту хищника на слабую жертву. Она буквально кричала: «Выживает самый сильный!» - и люди верили. В сущности же разве это так? Природа приводила примеры на животных, а люди, какими бы примитивными и низкими не казались... ушли от зверей. Пусть и не так далеко, пусть с войнами и сумасшествием в огромном отстроенном с нуля мире, но некоторые законы уже не действовали. Мир принадлежит не сильным, хотя понять это после столь грандиозной промывки мозгов и сложно. Мы эгоисты, зацикленные на себе и своих проблемах, зачастую не умеющие сочувствовать, однако мы нуждаемся друг в друге, чтобы не сойти с ума и не умереть от одиночества. Мы зависим от других – и ничего не сделаем с этим никогда. Зачастую, это не так уж и плохо. Наверное, именно поэтому я дважды не предпринимала ничего, когда Сейя обнимал меня тогда за плечи: в день, когда сообщили о замедлении, когда нам пообещали пять-шесть лет. И вовсе не было никакого транса – не доверяй я ему или что, не сидела бы так спокойно. Это взаимосвязь... странно её понимать, но я не отрицаю её существования. Мы с Сейей сидим и разговариваем обо всем: он рассказывает о себе, я – ещё что-то о себе. Мы иногда невесело смеемся, через минуту – заливисто, то молчим, а то почти перебиваем друг друга, и в этом почему-то есть что-то очень здоровское. Связь – это не так уж и плохо, если не ошибаться.