Шаг в неизвестность

От лица Харуки Макото затягивается сигаретой, держа её между пальцами, как будто всё-всё знает про то, как изящно выкуривают сигареты раскрепощенные леди, закидывая ногу на ногу. Хотя, если уж равняться на этот критерий, то тут Макото смахивает на леди не больше моего. - Ты будешь? - Нет. - Скучный ты человек, - вздыхает, - Харука Тено. Но интересный... я тебя теперь буду называть «некурящая». У нас в компашке все как-то друг друга называют. - Скучный и интересный – не взаимоисключающие понятия? Она оценивает фразу, довольно улыбаясь. - Неа. Скучный – это когда не пьет, не курит и не нюхает траву. А вот интересный – если тебя к этому человеку тянет. - Надо же, как увлекательно. - Да-да, - Макото буквально распирает от самолюбования. – В этом вся я. - Ну как, весело жить одной? - Ага. В шикарной квартире – самое то. - Интересно, как же такое было допущено? – Макото тушит сигарету и закидывает ногу на ногу, садясь точно так же, как я. - А мне все законы не писаны, - она усмехается. – Я богатая. И по такому поводу мой совершеннолетний представитель все эти дома для сироток, - вытирает несуществующую слезу, - давным-давно купил. А даже если бы и нет... Подыхать в детском доме, ожидая, когда весь миг накроется медным тазом? Не мое. Таким вот было подобие бунта в Токио. Макото – глава одной из банд, самая крутая в ней и, что называется, заводила. Она время от времени лезла ко мне почти с самого первого дня в школе, а за последнюю неделю прямо атаковала, как тараном хотела взять. Приглашала пойти с ней – я и согласилась. Макото была тем человеком, который, несмотря на показную выпендрежность, меня не раздражал – потому и сказала, что приду сегодня. Мятеж в Токио не заключался в какой-то борьбе против приказов. Такие вот компании подростков просто уходили из домов, поселялись в заброшенных зданиях с огромными площадями и тусили там часы напролет. Они пили, употребляли запрещенные препараты и требовали свободы, теперь, когда миру уже почти крышка. Они хотели жить на всю катушку и разрушить систему, которую правительство пыталось поддержать. Такие вот японские хиппи, только ещё и нового века, времени. - Ну что, пошли, некурящая? – интересуется Макото. - Отлично, мятежная, - улыбаюсь, вставая со скамейки. - Вообще-то все зовут меня Юпитер – за крутой нрав, как у Верховного Бога. У меня самая крутая кличка в компашке, - горделиво заявляет Макото. – Но тебе – можно. И она заливисто хохочет, сгибаясь пополам. По дороге мы заходим в магазин, где Макото покупает двенадцать банок пива: десять – своим, а две – себе и мне. «Ура, ты хотя бы пьющая! – заявляет она, когда я начинаю пить пиво. – А то мне пришлось бы драться на поединке за право лидерства в компашке: мне бы заявили, мол, кого я привела?» Мне смешно. Макото ударяет меня по плечу и тащит какими-то закоулками, пока, наконец, не приводит к достаточно большому заброшенному складу. Она стучит в дверь три раза, прежде чем кто-то не спрашивает басом: «Свои?» Макото отвечает, что не шел бы кто бы там ни был в задницу – и двери открываются. - Оригинальный пароль. - Спасибо. Сама придумала. Вся «компашка» в лице десяти человек скапливается у входа, буквально вытесняя из склада. Какой-то накачанный парень с красными волосами, торчащими ежиком, целует Макото в щеку, в то время как она, выпендриваясь, показывает остальным язык, а потом подходит ко мне и протягивает руку. - Будем знакомы, Рубин. - А ты говорила, что у тебя одной в компашке нормальная кличка, - замечаю я. Макото прямо-таки распирает от смеха. - Считай, что тебя приняли в семью. - Почту за честь. Когда она раздает остальным пиво, кто-то возмущается, что по банке на человека – это слишком мало. Макото убедительно резонирует в ответ, говоря, что напиваться до поросячьего визга – тоже плохо. Она представляет мне Костлявого – парня с бледной кожей и темными волосами, ПрЫнцессу – девушку с голубыми волосами, заплетенными в косу, а ещё Марихуана – брата того, Костлявого. Он поставлял в компашку травку, за что ПрЫнцесса его очень любила. - Всё-всё, - смеясь (она не прекращала смеяться), заявила мне Макото, - дальше – сама. Врубайте музыку, ребята! Она запрыгивает в своих кроссовках на потрепанный грязно-зеленый диванчик и принимается танцевать, поднимая руки. Рубин плюхается рядом с ней, закрывая глаза и попивая пиво из банки. Кто-то достает мыльные пузыри, принимаясь разукрашивать воздух... Таким был бунт в Токио.