Шаг в неизвестность

В конце концов, что-либо перестало происходить. Нет, замедление не прекращалось, однако жизнь стала напоминать размеренную одноцветную полосу. В какой-то степени так случается всегда. Все имеет свой горизонт событий – и после него существование начинает напоминать привычную одноликую ленту, в которой уже нельзя выделить что-то особенное. С нами произошло именно это: замедление приелось окончательно, как невкусная пища, от которой нельзя отказаться за отсутствием альтернативы, и дни приняли одинаковый облик: утро, школа, неинтересные (да, снова...) уроки, учителя бурчали на то, что кто-то что-то не выучил, давали новый тест, потом свободное время и домашнее задание. Раза три в неделю (иногда – четыре) мы собирались у Усаги или у меня, даже дом Мичиру время от времени распахивал свои двери (что уже было удивительным), болтали ни о чем, ждали новостей от Рей, а может просто ходили гулять вместе – и дальше по накатанному плану, в котором не выявлялось ничего нового. Жизнь стала вот такой. Мы и сами оказались удивлены. Не я и ребята, а все люди: никто не верил, что такое вообще возможно, теперь, когда Земля медленно движется к своему концу и каждый день длиннее, чем предыдущий – сначала неощутимо, а потом всё больше и больше противореча часам. Но привыкание и множество других процессов расставили всё на новые места, не спрашивая нашего мнения, – наступил новый горизонт событий и скучной жизни. Уже не выживания. Ученые сделали прогноз о том, что к следующей осени замедление сильно сбавит свою скорость, и дни не будут расти так чудовищно. Правительство всё ещё хваталось за систему, согласно которой мы жили сутками по двадцать четыре часа, не желая вводить новшества. Бунт в Америке тихо и незаметно разобрали по косточкам – остались только согласные жить так, как предлагают хозяева. Всё устаканилось. Что касалось бунта в Токио, то о нем я знала мало. Разве что Макото и её компашка продолжали свое веселье... оставались и другие. Некоторые вроде распадались, расходились, а позже образовывались новые. Ловили только тех, кто начинал умышленно причинять вред: били стекла в магазинах, пытались заниматься грабежом. Прочих не трогали – танцуют подростки под свою рок-музыку, пьют – и пусть. В этом, кстати, была проблема, из-за чего мне нравилось не быть подростком: чаще нас считали ещё детьми и не очень-то воспринимали мнение, как целостное, что-то, к чему не грех прислушаться – уж так складывалась жизнь. Из-за этого неплохо было чаще тянуться ко всему взрослому, чем ещё наслаждаться какой-то непосредственностью – примерно это я и делала лет с тринадцати. А то и раньше. Близился конец февраля. За все три месяца зимы снег выпал только один раз. Это случилось в светлое время, мы выбежали на улицу без курток, в легких пуловерах, и ловили на ладони снежинки, а потом простыли и соблюдали постельный режим. У Усаги даже температура была. Снег выпал незадолго после отъезда Рей и пролежал всего день. Мы сидели и смотрели из окон своих домов, как после ночи яркое солнце плавит белый покров, возвращая почти-весну в город. Это было и здорово, и странно. Озоновый слой тоже разрушался. Из-за этого правительству пришлось потратиться на то, чтобы начать устанавливать во всех помещениях тонкий слой антирадиоактивного вещества: пока не придумали ничего лучше. Запретные шесть часов превратились в семь, и теперь действительно лучше не выходить в это время на улицу: можно поспать и выйти ночью. Главное, не напороться на каких-нибудь бандитов. Комендантский час на темное время суток отменили. Вообще-то его и не было, конечно же... День и ночь делили поровну примерно двадцать часов. Мы готовы были смеяться, говоря, что раньше наши сутки вмещались в светлое время, но не всегда получалось. Иногда к горлу подступал какой-то комок – и снова становилось страшно. Через две минуты всё проходило – мы жили дальше. А я вспоминаю, как шелушились ладони после нашей первой прогулки с Сейей. Той, когда мы сидели на крыше и подставляли ладони ярко-оранжевым лучам. Мы никому не говорили об этом, потому что сами не знали, что это такое, зато теперь было ясно: так выражались первые признаки радиации, слабости одного из защитных слоев Земли. Мы с ним встречаемся до сих пор. Не чаще раза в неделю, и до сих пор не называем такие встречи свиданиями. Я не рассуждаю, почему. Нашу жизнь нельзя было назвать негой, но кое-что всё-таки получалось. От Рей не было весточек уже... хм, даже не верится, что почти месяц. Из-за этого я никогда не любила привязываться к людям – если они вдруг уезжают, перестают делить с тобой будни, которые уже вошли в привычку, становится больно и неприятно, и ты слабеешь на глазах... одни недостатки от этого. Мы с ней прекрасно общались, однако я всё же удержала себя от последней границы – и мне было легче, чем остальным. Конечно, как-то у меня стал сбиваться этот навык... но я всё ещё держусь. Фиг вам, так сказать: хватило с меня одной потери. Система искусственного освещения – всё, что смогли наши ученые – была проведена уже на территории большинства стран, чтобы сохранить сельскохозяйственные культуры. В конце концов, нам надо было что-то есть, а ещё гении сделали новое предсказание, хотя я и не знаю, на какой плешь они плевали, чтобы вывести его: озоновый слой полностью разрушится не раньше, чем через восемьдесят лет. Или семьдесят пять. Или каких-нибудь сорок, не больше – с сарказмом хочется заметить мне. Магнитное поле – лет через сто двадцать, а то и больше. Правда, мы его разрушение уже не застанем. Разумеется, ученые пытаются придумать какой-то совершенно гениальный способ по спасению жизни человечества. У них просто не остается другого выбора. Здесь Япония выходит на первый план: в конце концов, это мы одна из самых крутых стран в плане роботехники и подобных вещей. План может быть только таким: покрыть дома надежным слоем защитного вещества, научиться доставлять всё необходимое для жизни с помощью роботов, которые устойчивы к большим количествам ультрафиолета. Чтобы передвигаться по улицам – ночное время и специальные костюмы. Жизнь не блещет отличными перспективами с такой позиции... если так, то это уж получается жалкое существование – а толку? Только в надежде улететь на какую-нибудь далекую планету. Например, Kepler-452b. Правда, до неё пилить и пилить, и придется изобрести либо такие крионные камеры, из которых людей можно будет доставать живыми, либо телепортацию. К первому надо приложить ещё и крутой космический корабль, так что... наши шансы относительно невелики. А даже если что-то и получится, то во Вселенной больше жизни, чем можно представить, и ни одна бактерия так просто свою лужу никому не отдаст – это то, о чем многие забывают. По сути, у нас уже не осталось никакой надежды, но мы живем и даже не жалуемся. Научились... что ещё взять с людей?

Конец февраля. Харука Тено. Дневник.