Шаг в неизвестность

Я никогда не любила терять. Я помню, как дрожали друзья моего младшего брата, как у них была истерика из-за того, что он утонул. Бледное лицо матери и себя саму словно со стороны... не из-за того, что я стала кем-то другим, а из-за потрясения, которое точно разбило тело на две части – и обе они могли наблюдать друг за другом. В тот день я безжалостно разукрасила их рожи. Тех, кто смел называть себя его друзьями. Они ведь стояли на берегу и наблюдали за всем, вместе были на том пляже – и? Что они вообще сделали? Порыдали, как бабы, позаламывали себе руки? Толк от этого какой? Потеря всегда приходила внезапно. Её невозможно было ждать, и поэтому я не люблю ни к кому привязываться, потому что люди уходят, а ты – остаешься. Отпускать их – это нормально, но всё-таки лучше ассоциировать того или иного человека со своей жизнью как можно меньше. В конце концов, все связи между людьми не такие прочные, как кажется, и лучше не быть зависимым. Я не боюсь одиночества. Я не люблю большую воду. Ами была... и это непривычно. Наверное, смерть невозможно воспринимать хладнокровно. Даже если вдруг на улице упадет и умрет от сердечного приступа человек, которого ты видишь в первый раз. Тут же не проснется какая-то жалость, неравнодушие к чужой судьбе – это совсем другое, но страх – да. Он животный, он внутри природы человека, – и моей тоже, ничего не поделать – страх того, что жизнь обрывается так легко, испуг за то, что вот так может упасть – вдруг – кто-то, немало значащий для тебя. Или хотя бы самую малость. Смерть, какой бы она ни была, это всегда страшно. Верить в Судьбу так... неправильно. Я не думаю, что безусловно права, но ведь говорила сама Ами, что Судьба недостойна того, чтобы в неё верили. Она, если и существует, давно наплевала и пустила жизни развиваться своим чередом – отсюда и такие исходы. Вера в Судьбу – это тоже своеобразная слабость, которая дает лишние надежды, а они, в свою очередь, не делают ничего хорошего, когда жизнь наталкивает на преграды. Так уж выходит... не то, чтобы я академик в этом плане, конечно, однако почему-то иначе никогда не получалось. Насколько мне известно – точно. Не люблю привыкать, привязываться. Солнце вставало и заходило примерно за сорок четыре часа. Мы пытались жить, но какая вообще могла быть надежда? В запретные часы, как утверждали ученые, летом и в мае температура будет подниматься выше отметки сорока градусов, а там – больше солнца и, соответственно, нагрева поверхности. Условия для жизни медленно исчезали в лету. Пора было отбросить все мысли и просто... доживать оставшееся. Я уже воспринимала всё это совсем спокойно, с каким-то пуленепробиваемым хладнокровием – и ничего нигде не дергалось. Такова селяви, если уж язвить – и не попишешь. Мне нравится хотя бы то, что и Сейя в чем-то разделяет мою точку зрения – от этого с ним легко, и мы не спорим из-за таких вещей. Я бы даже не назвала происходящее между нами влюбленностью или чем – мы по факту просто есть. Больше нас ничего не волнует. Ами хотела узнать истоки замедления. У ученых на этот счет была новая теория. Смешнее, пожалуй, предыдущих. «Как известно, - заявляли они, - все планеты Солнечной системы также вращаются вокруг своей оси и имеют собственные периоды обращения», - это было ключевой мыслью. В дальнейшем они неясно зачем рассуждали о том, что замедление также имеет место быть на всех планетах, следовательно, каждая из них в равной степени подвержена случившейся с нами катастрофе. Проблема заключалась исключительно в том, что это не имело никакого отношения к Земле, не приоткрывало тайну того, почему замедление вдруг набрало такую скорость, обещая превратить нашу планету в безжизненный мир, потому что никто не сможет на нем существовать? Мне казалось, что ученые уже давно до всего докопались, просто молчали, как рыбы. Не скажешь ведь, что виноваты наши технологии, бесконечное потребление, чужеродные химические вещества для сил, заложивших само существование размеренного уклада в Солнечной системе и других частях космоса? Как писала Кам Сэки в сказке «Как люди Землю убивали», мы сами разрушили свой мир. И, не случись замедление, в один далеко не прекрасный миг всё равно бы умерли, потому что кто-то применил бы свое крутое оружие, которое уничтожило бы не одну страну, доказав превосходство другой, а сразу всех. Те, кто не умер бы в первой волне, всё равно бы погиб из-за дыма и радиации. В конце концов мы бы всё равно что-то сделали. А может и погибли бы каким-нибудь более дурацким способом. А Ами во всё это верила, в то, что возможно как-то иначе. Мне жаль. Я... успела немного привязаться к ней, чуть-чуть – и вот уже плоды, ноющее чувство в сердце, ощущение какого-то отвращения к происходящему. Было бы неплохо, если бы Ами жила, пусть даже и со всеми этими убеждениями – не так важно, но... землетрясение решило всё иначе. Паршиво, нет?.. Смерть Ами заставила меня вспомнить, каково это: терять. Отъезд Рей я восприняла достаточно спокойно. Каждый в первую очередь беспокоится о собственном благополучии, и она не обязана была прозябать с нами в своей небольшой квартирке, когда ей предлагали особняки и неплохие суммы денег. Я бы тоже уехала. И даже Усаги, Ами, не желавшие отпускать её так долго, выбрали бы лучшую жизнь. Да, Усаги бы, наверное, рыдала и писала письма каждый день, связывалась с нами по почте, но уехала бы. С Ами – то же самое. Но с Ами уже теперь ничего и никогда не случится. Мне всё-таки страшно. Я бы убила кого-нибудь сама, если бы был виноватый в том, что с ней случилось, я... не люблю страх: он ослабляет. Не хочу вспоминать, проникаться этим чувством, точно погружаясь, каково это: терять, чтобы внутри оставалась звенящая пустота. Правда, кажется, меня никто не спрашивает. Как и всех нас. Лучшее доказательство того, что якобы Судьбе плевать. Я никогда не указываю чисел, ограничиваясь примерным соотношением времени по месяцу и какой-то его части: не существует больше ни суток, ни точного дня, ни ночи, все понятия смазались, напоминая кляксу. Наша система – ещё одно готовое извращение, попытка усладить и успокоить нашу природу, а в самом деле уже ничего не существует. Нельзя сказать – двенадцатое марта: через даже год это уже будет несправедливо. Скоро от времени совсем ничего не останется... и нам тоже придется это принять, отказавшись от последнего, что делало нашу жизнь нормальной. Всё закончится. Однажды – точно, и мы ничего не сможем с этим сделать. Потому что никакой Судьбы не существует. А за уничтожение собственной планеты, на которой мы жили, надо заплатить немалую цену. Может быть, именно её у нас и забирают: жизнь.

Середина марта. Харука Тено. Дневник.