Шаг в неизвестность

От лица Усаги Мама напоила меня успокоительным, кажется, там было не меньше четырех таблеток... или мне почудилось. Я все ещё не могу прийти в себя. Я сижу на своей кровати, хотя едва не падаю в обморок, однако стараюсь держаться: все ребята держатся, а им что, легче, чем мне?!.. Землетрясение закончилось через несколько минут после того, что... Ами. Приехавшие через полчаса спасатели тут же начали разбирать завалы, пытаясь обнаружить выживших, нас вытолкнули за линию ограждения, где мы стояли среди толпы зевак, но в первом ряду, и надо было бы сопротивляться, что-то делать! Но мы были в таком трансе, что ни на что не были способны. У меня по щекам текли слезы. Я и сейчас бы плакала, но глаза болят. Уже почти ничего не вижу. У меня всегда так... я довольно часто плачу. Кто-то портит себе зрения постоянным облучением, о вреде которого везде твердят, а я плачу – и у меня зрение не лучше. Мне сказали, что скоро очки придется надевать... Ами. Её вытащили в числе первых, но было уже поздно. Осколок здания почти раздавил ей голову, уже было не разглядеть лица из-за крови, я могу ошибаться, но, кажется, были сломаны кости на руке и ноге: видно не было, однако выкрутить так руку она не могла. И нога... пониже колена висела, как... у меня даже сравнения нет. Но будто там был воздух, а его выкачали – и вот, что осталось. Мне показалось, что я умру от ужаса прямо там, видя изуродованное мертвое тело Ами, только почему-то я никак не падала в обморок, не погружалась в темноту. Я плакала, и мне хотелось верить, что Ами сейчас ущипнет меня и скажет: «Усаги, я пошутила». Это будет совсем не смешно... так ведь всегда хочется, если умирает дорогой человек? Хочется верить в то, что на самом деле он жив?.. Я не знаю. Мне раньше не доводилось сталкиваться со смертью. У Мичиру случилась истерика. Узнав, что она идет ко мне, её родители примчались, едва не гудя сиренами полицейских машин, и попытались увезти её домой, потому что там она будет в безопасности. Мичиру кричала и отбивалась. Она вырывала свои руки и прогоняла их, а потом лежала поперек моей кровати и рыдала, говоря, что Ами умерла из-за той картины... девушка, на которую летел осколок здания! Это не могло оказаться правдой. Мичиру нашла один из набросков (а она делала их очень много, когда была одержима этой идеей), который хранился у меня, и разорвала его на мелкие кусочки. Когда перестало получаться, она рвала каждый кусок по отдельности, пока он не начинал напоминать пылинку, а потом извинилась передо мной за то, что намусорила, и пыталась их все собрать. Мы не знали, что делать, как ей помочь. Я – точно. Мне было не легче. Харука и Сейя оказались единственными, кто привел Мичиру в чувство: Сейя встряхнул, а Харука... без жалости залепила пощечину. Мне и самой стало страшно, хуже – когда я увидела полные обиды и гнева, и ярости глаза Мичиру. Моя мама дала и ей достаточно успокоительных. Теперь мы с Мичиру сидели, как зомби, и таращились в одну точку. Она – на подоконнике. От того, что нас буквально заморозили, не становилось легче, и только из-за поведения Харуки я старалась сдерживать себя, не скатываться до безумия. Я вспоминала Ами, её смех, её голос – и, несмотря на всю резь в глазах, слезы опять начинали течь. Больно. Ами так верила в Судьбу. Я наверное подумала бы, что произошедшее – такое вот светлое веление, что сама существующая Судьба уберегла Ами от грядущих разочарований, забрав её, однако это звучало так бредово, что даже для меня было слишком. Я чувствовала, как во мне поднимается какой-то цинизм, какая-то чернь, которой не было раньше. И ненависть. К миру, который отобрал у меня Ами! Это было бы почти так же, как если он отобрал у меня папу, маму или Чибиусу. Вру... то было бы хуже, но Ами была моей подругой, моим человеком! Она была той, с кем я долго общалась, кому доверяла свои секреты, в ком была уверена и кем дорожила! Ами для меня значила почти столько же, сколько и семья! И где-то, возможно, даже больше... потому что она никогда не обижала меня. Но это уже... долгое самокопание в попытке определить, что имеет большую ценность. Ами. Прошло ещё два часа, прежде чем я смогла начать разговаривать. Пытаясь помочь нам, Чибиуса принесла гранатовый чай, а я разбила стакан о стену, потому что вспомнила, как в начале сентября мы пили его вшестером, и было шесть стаканов, и я ещё ненавидела младшую сестру, думала, останется ли с нами Харука. Я вспоминала эти картины, как наяву, и Чибиуса плакала, говоря, что всего лишь хотела помочь. Я прижимала её к себе – и плакала сама. Харука сидела на подоконнике рядом с затихшей Мичиру, которая таращилась на улицу и, кажется, даже не дышала. Сейя наблюдал за мной, сидя на полу. Я была даже готова закричать и обозвать их бессердечными, если бы в какой-то миг не увидела почти слезы в их глазах. И у Харуки, и у Сейи. Просто они сильнее, чем я... Наконец-то сумев встать, я попросила Чибиусу принести черную атласную ленту, которую ей купила мама, и, когда Чибиуса исполнила просьбу, отрезала четыре небольших кусочка. Я завязала одну себе на запястье и протянула оставшиеся три ребятам. - Давайте мы будем носить их сорок дней, в память о смерти Ами. Я всё-таки не разучилась говорить. Первой после меня ленту завязала Мичиру. Посмотрев друг на друга, мы кивнули: смерть Ами стала ударом, но... всё не могло на этом закончиться, как бы мне ни было тяжело это признавать.