Шаг в неизвестность

От лица Рей Как отличить мою жизнь от чьей-то другой? Очень просто. Моя жизнь проходит в шаге от огня. Всего лишь протяни руку – и обожжешься. Будет больно, потому что я пробовала. Миллион раз. И в каждый из них всё повторялось. Я обжигалась, сворачивалась в калачик, пряталась. Преодолеть огонь не в моих силах. Огонь не той природы, против которой я пойду напролом. Точнее, которую смогла бы пройти живой. Он не пускает. Сильнее. Я шлюха, я блядь и проститутка, я сплю со всеми парнями в округе, а всё только потому, что я ухожу из дома засветло и возвращаюсь, зачастую, ближе к полуночи. Сегодня у дедушки нет никаких дел, поэтому он весь день будет дома. Родители Мичиру гостей не любят, а с Ами у нас не самые лучшие отношения. Нет, конечно, мы подруги, но она любит, чтобы её жалели, а я не могу жалеть человека из-за ссоры с кем-то. Я люблю критиковать. Нет, не то что люблю, но я резкая по характеру, и критика сама срывается с языка. Иногда мне кажется, что меня мало кто понимает. Я просто не умею жалеть людей по пустякам. Не могу. Они как поссорились, так и помирились, а вот знать, что однажды ключ от твоей квартиры может не подойти к замку. Легко ли?.. От моего дедушки можно ожидать всего чего угодно. Нет, он вменяемый, но очень по-другому воспринимает мир. Пережитая война тяжело на нём сказалась. И поэтому я блядь. И шлюха. И ещё много кто. Просто потому, что я хочу жить нормально, потому что мой разум сложен точно так же, как и у остальных, потому что я хочу приводить в свою квартиру друзей и слушать музыку на полную громкость. Но мне не дано быть понятной дедушкой, а он единственный, кто у меня есть: родители умерли давно, я знаю их только с фотографий. Мне было три, и дедушка тогда был очень хорошим, а позже мы перестали с ним друг друга понимать. Я помню тот вечер, когда превратилась в проститутку. Мы просто разговаривали с Сейей под окнами моей квартиры, он положил свою руку мне на плечо и дружески чмокнул в щеку. Этот невинный в наше время жест увидел мой дедушка – и понеслось. В тот вечер я узнала о себе много нового. Но если сегодня я хочу ускользнуть, то надо действовать. Чем быстрее и тише, тем лучше. Надеюсь, хоть сегодня обойдется без скандала. Но это только если дедушка не проснется. А я думаю, что дедушка ещё поспит. Вставать нужно очень тихо: у моего дедушки отличный для его лет слух. Прислушиваюсь – в квартире стоит тишина. Дверь в комнату дедушки плотно закрыта. Это говорит о том, что у меня ещё есть время. Делая себе нехитрый завтрак, состоящий из чашки растворимого кофе и бутерброда с сыром, я задумываюсь. Поставив чайник на плиту, подношу спичку ближе. Я всегда любила огонь. Потому что, сколько ни старайся, ты всё равно никогда не поймешь его природу. И природу не в отношении происхождения, а в отношении его души. Каким бы маленьким огонь ни был, он всегда тебя обожжет. И даже если ты сильнее его во сто крат... Всё равно. Ты так или иначе испытаешь боль. В этом сила огня. Одного твоего выдоха достаточно, чтобы принести ему смерть, но задушить огонь ты никогда не сможешь. Нужно иметь слишком большую волю, чтобы стойко вытерпеть ту боль, что причинит тебе огонь, как только ты попытаешься медленно уничтожить его, не той самой силой, против которой маленький огонь бесполезен, а в... честном бою, если такую глупость можно сказать. Моя жизнь всё время проходит в шаге от огня, но у меня нет той воли. Воли, которая бы позволила мне прорваться сквозь пламя. Я недостаточно сильна для этого. Зато я достаточна сильна, чтобы тушить отдельные лепестки. Только этим никак нельзя гордиться, потому что подобное действо не имеет ровным счетом никакого смысла. Огонь нельзя победить, убивая его крошечные составляющие. Подобными жалкими попытками ты лишь раззадориваешь, смешишь его. И огонь не боится рассмеяться тебе в лицо, вспыхнув, опалив яркими искрами, на миг подобравшись ближе. Я ничего не могу сделать с огнем, который окружает меня, который в шаге от меня. Когда-то я стыдила себя за это, а потом перестала. Теперь я лишь стараюсь отделаться ожогами поменьше. Раньше уйдешь – меньше обожжешься. Где-то смолчишь – уйдешь быстрее. Чайник засвистел как-то слишком внезапно, резким звуком врываясь в поток моих собственных мыслей. Почти смешно. В этом доме мне уже даже вещи подумать не дают. Хорошо, что дедушка не проснулся. Пока он спит, у меня всё ещё остается шанс ускользнуть незамеченной. Сегодня кофе какой-то невкусный. С привкусом тяжелой горечи и незабытых обид. Я, как и все, знаю, что мудрость учит: обиды необходимо отпускать. Но есть обиды, которые отпустить невозможно. Эти обиды касаются, наверное, самого важного в жизни: веры. Ведь, я уверена: не найдется такого человека, для которого не важна вера родных людей. Для всех людей это важно. Важно, чтобы верили тебе, важно, чтобы верили в тебя. А когда у тебя нет ни того, ни другого, ты сам перестаешь во всё верить. Например, в судьбу. При таком раскладе вера в самого себя уже обесценивается, становится бессмысленной. И я тоже не верю. Уже не верю. Я ношу брюки клеш, навевающие стилем хиппи, в моем шкафу полно ярких маек и блузок; я хожу с гордо поднятой головой, мне вслед оборачиваются другие. И никто не видит слез в моих глазах. Летом эту редкую, какую-то запрещенную (я не разрешаю сама себе) влагу скрывают стекла темных солнечных очков. Зимой и осенью я стараюсь не плакать, потому что покрасневшие глаза и опухший нос в холода краснеют ещё больше и ярко выделяются на бледной коже. Резко выливаю кофе в раковину: аппетит совсем пропал. Если с самого утра кусок в горло не лезет, значит, и от дня ничего хорошего не жди. Моя личная, очень даже верная примета. Обычно всегда сбывается. Обычно... Черт!.. Подавив чувства, слишком уж вышедшие из-под контроля, тихо собираюсь. Как по привычке: брюки клеш (в прохладную погоду я не ношу мини), футболка с кричащей надписью о том, что я очень крутая герл и волосы в тугую косичку. Если я их распущу, то ветер не даст спокойно жить: волосы будут клеиться к губам, липким от блеска, закрывать обзор. Одни неприятности. Я бы их и обрезала давно, но жалко почему-то... у моей мамы на всех фотографиях длинные черные волосы. Дни бывают хорошими, а бывают не очень. За окном барабанит дождь. Что бы это значило? - Если сейчас уйдешь, шлюха, то домой можешь не возвращаться. - Если тебе этого так хочется, - сжимаю зубы от внезапной боли и горечи, что кислым привкусом отдаются во рту, - то я могу вообще не возвращаться. Дедушка промолчал. Я знаю, что поздно ночью, когда он будет уже спать, вернусь. А сейчас из квартиры меня вытолкнули грубо, быстро. Я успела схватить только зонтик да свою сумку. До встречи ещё три часа. И я не знаю, куда мне идти. Может быть, Бертерайт позволит мне пару часов посидеть у себя в квартире. Мы не общались уже больше трех месяцев, но я надеюсь, что она не позабыла старую подругу Рей. Добраться до её квартиры просто и занимает всего несколько минут: она живет через пару домов. Надо всего лишь перейти дорогу и один раз свернуть, потом минуты две пройти прямо – и пункт назначения прямо перед лицом. Не хочу смотреть ей в глаза: как-то стыдно, что вот так заявилась, поэтому опускаю голову и начинаю говорить быстро-быстро, как только слышу щелчок открывающейся двери. - Бертерайт, извини, что беспокою с утра пораньше, но меня как бы вытеснили из дома и на данной стадии мне некуда деваться. Может быть, ты позволишь отсидеться у себя пару часов? - Ну, незнакомок я в дом не пускаю ни при каких обстоятельствах, - отвечает мне незнакомый голос, совсем не такой, как у Бертерайт. И на её маму не похоже. Немного низкий, но точно женский, - но если на деле всё так скверно, то я могу составить тебе компанию на прогулке. Пойдет? Смело поднимаю глаза и вижу перед собой девушку примерно моего возраста. Она стоит, облокачиваясь спиной на косяк двери. Частично скрытые прядями коротких русых волос, на меня смотрят сияющие серые глаза. - А где Бертерайт? - Бертерайт Окада? Так она уехала два с половиной месяца назад. Плохо же ты интересуешься жизнью друзей. Вы ведь дружили? - Да, как бы... - Несложно было догадаться. Идем или нет? - Что? - Прогулка. Идем или нет? - Да, пойдем, - энергично киваю. Терять мне всё равно как бы и нечего.

***

Мы гуляем уже два с половиной часа. Я подставляю лицо свежему ветру и улыбаюсь. В воздухе пахнет дождем, осенней влагой, хотя сейчас ещё эта золотистая пора даже не наступила: только последний день августа. Я люблю осень. Возможно, больше других пор года. Не знаю, почему. - Тебе стоило купить тот зонт. Образ мокрой курицы точно не твой. - А мне не важно, - пожимаю плечами и снова улыбаюсь. – Знаешь, спасибо тебе, Харука. Давно прогулки не приносили мне такой легкости. - Хм, я бы сказала «обращайся», но вряд ли ещё раз пересечемся в подобном смысле. Пока. Я обернулась, но уже никого не увидела рядом. Странная эта Харука. Ворвалась в мою жизнь, как кислород, и исчезла, оставив приятное послевкусие, как сахар. На самом деле, такие вот ассоциации с людьми... они какие-то не такие, и очень редко я встречаю тех людей, после общения с которыми не можешь удержаться, сравнив случившееся с чем-то приятным. С отрицательным я сравнивать не люблю: оно есть – и всё. И ни в чем не нуждается. В парке пока ещё нет нашей компании. Значит, есть возможность попытаться починить тот зонтик, что мне подложил дедушка. У меня были деньги, чтобы купить новый, но всё же я решила оставить их для чего-то, возможно, более важного, потому что никогда не отрицаю возможности того, что когда-то мне пригодятся деньги, чтобы выжить. Раскрыв его, я понимаю, что все бесполезно: сломалась спица. Наверное, когда я закрывала его в последний раз, он доломался окончательно, ибо никогда нельзя передавать вещам свою злость: они как бы ни в чем не виноваты, зато превращаются в хлам. Раскрыть, закрыть... противный такой звук, и картинка не лучше. А есть ли смысл вообще? Я и не заметила, как выругалась. - Поломанную спицу можно заменить. За моей спиной стоит Сейя. Я узнала его голос. Ровный, обычно уверенный. Мне нравится с ним говорить. Почему-то рядом с Сейей я как-то успокаиваюсь, зачастую он будто заражает меня своей какой-то стойкостью, неумением ломаться. Из-за этого я не возвожу его в культ, потому что понимаю: Сейя – тоже человек, но всё же он влияет на меня положительно. - Если бы только спица. Я продолжаю объяснять, попутно бросая зонт в ближайшую мусорную корзину. Сейя вроде бы слушает меня, но как будто и не обращает внимания на мои слова, лишь делая вид, что участвует в разговоре. Отстраненный он сегодня. - Ты почему не там? – кидаю косой взгляд на баскетбольную площадку. Парни играют, веселятся, что-то кричат, воюют за мяч и прыгают. Ещё полтора года назад я любила побегать вместе с Сейей, почему-то такие игры меня прельщали, после баскетбола я просто летала, не касаясь ногами земли. Издалека не слышно, как они выясняют словесно, кто из них круче. Мяч бы не пропускали. - Не сегодня, наверное. - А что не так? - Сегодня пять лет. Я помню, что Сейя говорил про аварию. Но сама суть всегда оставалась за каким-то кадром: стоило только разговору дойти до того, что же именно случилось, Сейя замолкал и давал понять, что не собирается говорить. Мы знакомы уже больше года, а я до сих пор не знаю всей истории. Может, сегодня он мне расскажет? Хотя бы ради себя, ибо я не думаю, что от истории о том, как Оливия стала калекой, будет очень весело, полегчает. Однако, если сказать о переживаниях... история Сейи – та, которую я готова выслушать. Страшная она, серьезная, на года, а не на два дня. - Расскажи, - я осторожно кладу руку на его плечо, поднимаю голову и смотрю в глаза, - может, тебе станет легче. Сейя говорит. Говорит с неохотой. Я бы и сама не спешила рассказывать о подобных вещах, но каждому человеку важно и участие, и уверенность в том, что тебя выслушают. Я не могу быть таким человеком для всех, но для некоторых очень стараюсь. Если... то, что их гложет, заслуживает такого отношения. Для некоторых я не хочу этой боли неверия. Я хорошо знакома с Оливией. Она очень сильная. Всегда улыбается, всегда веселая. И никогда не ноет, что она несчастна. Кажется, что её совершенно не трогает произошедшее, но это слишком неправдоподобно. Невозможно остаться безучастной к собственной трагедии, даже имея самое доброе сердце. Все мы люди немного эгоисты. Это правило, которое я никогда не пыталась отрицать. - А что потом? Я говорю ещё какие-то фразы, но всё лишь для того, чтобы убедить Сейю закончить свой рассказ. Хотя я и так знаю, чем всё закончится. - А потом авария. И Сейя завершает рассказ. Пытается убрать мою руку со своего плеча, но я цепляюсь пальцами за ткань куртки, не позволяя этого сделать. Мне так хочется что-то сказать. Что-то серьезное, успокаивающее. Я считаю себя плохим психологом, потому что прекрасно умею только критиковать, а вот когда дело доходит до искренности... у меня отнимается язык. Всё кажется фальшивым и неправильным, о чем ни подумай. Пережить такое непросто. Наверное, поэтому Сейя один из тех немногих людей, кому я могу действительно посочувствовать. Но он никогда не показывает, что нуждается в чьей-то жалости. Только мне всё равно хочется сказать. Хоть что-то. Я понимаю, что ляпну какую-то банальщину, от которой никому не станет легче, однако больше не могу молчать, видя его глаза: взгляд тяжелый, как у человека, который не может избавиться от сильной вины. Нельзя рядом с такими молчать... И я снова говорю. Говорю почти бессмысленно, пустые вещи, даже не пытаясь оправдать себя тупой фразой «зато от сердца». И в каждом слове сквозит неверие в удачу, в Судьбу Благосклонную, но не потому, что я вынимаю эти слова откуда-то из своей души. Я просто знаю, что мир... такой. Из своей собственной жизни, из того, что нас окружает. - И не бороться за право счастья? Не винить себя в ошибках? Именно в этот момент я резко отстраняюсь, отпуская его плечо, отворачиваюсь, скрещиваю руки под грудью, опускаю голову. Мне тяжело говорить в глаза сейчас, потому что горячая влага орошает ресницы. Я ненавижу себя в те моменты, когда внутри распространяется отвратительная жалость, но остановиться, если меня доводят, уже не могу. Я очень резкая и порывистая. Какие глупые, лишенные смысла слова, Сейя. Верить в судьбу? В то, что она нас слышит и учтиво старается на пользу каждого человека? А мы ей хотя бы небезразличны? Что-то малоубедительно. Чихать на нас судьба хотела! И делает это, потому что ей все до лампочки. - А зачем? От того, что мы заломаем руки и закричим, как нам плохо, судьба нас заметит? И снизойдет, и превратит нашу жизнь в сказку, чтобы мы катались как сыр в масле? Судьба вообще обратит на нас внимание? Я не верю в её благосклонность. Уже давно. Перестала верить, когда вера ушла из моей жизни. Когда дедушка перестал верить мне и в меня. Это стало одним из самых сильных ударов, после которого я поняла, что больше не стану прежней. Единственный близкий человек, который у меня был, по сути, стал предателем. - Сейя, когда ты уже присоединишься к нам? - Кажется, - теперь уже знакомый, значимый голос заставляет поднять голову. Я вижу рядом Харуку. Её взгляд насмешлив, - ваш лучший игрок не хочет к вам присоединяться. Около минуты она словно бы играет с Сейей в гляделки, а потом наклоняется и подбирает мяч. - Извини, но игра не ждет. Секунду спустя я вижу Харуку на площадке, увлеченную игрой. Сейя тоже следит за ней, а от меня полагается возмущение. Я всё ещё Рей Хино, и резкость – не последняя черта в моем списке. Скорее, первая. Пускай Сейя сегодня будет таким, каким может, без ненужных улыбок и с заново прожитыми переживаниями, которые почти мгновенно изменили его лицо, убрав из черт весь юношеский задор, но мне – нельзя. - Нахальная девица. Мы с тобой похожи на клоунов, чтобы с нас смеяться? Сейя продолжает молчать. Минуту, две. Когда мне это надоедает, я продолжаю череду возмущений. - Если бы я была тобой, то немедленно пошла бы на площадку и дала этой нахалке фору. Но я не играю в баскетбол. Уже около года. Так сказать, больше не тащит, - подхожу к нему на шаг, становясь рядом, и на миг оборачиваюсь. Эти хвостики я узнаю даже после амнезии. – Да, приближается ураган Усаги. Так что у тебя осталось пять секунд, чтобы свалить. Но Сейи рядом уже нет. И когда он-то уйти успел? Ну и ладно. Пускай развлечется. А я пока делаю глубокий вдох и готовлюсь встретить одного из самых жизнерадостных своих друзей. Усаги я искренне люблю. Что-то в ней всегда подкупает... Она подбегает и останавливается в нескольких сантиметрах от меня. Дышит через раз, наскоро убирает с лица выбившиеся прядки, а затем, почти прервав меня, начинает быстро говорить. - Рей, у меня для тебя есть подарок, - её ладони раскрываются и она протягивает мне цветок. – Солнышко в ладошке. Солнышко... Такие цветы дарила мама мне. Я не помнила бы этого, если бы дедушка не показал фотографию, где мама держала мои руки в своих ладонях, а между моими был именно этот цветок. С тех пор я их очень полюбила, больше магазинных роз или других изысканных видов. Беру цветок и верчу его в руках. От воспоминаний сначала становится грустно, а потом так легко, как будто я вернулась обратно в счастье. - Спасибо. Мои губы растягиваются в теплой улыбке.