Заметки о серийном убийце

- Как продвигается работа, Кёнсу? Голос Цзытао ударил по ушным перепонкам Кёнсу утром следующего дня, и от такого будильника последний был не в восторге. Вчера он бодрствовал до самой поздней ночи, думая о Чонине и о том, как отбросить чувство, будто в этой истории было еще что-то, о чем никто не знает. Но его исследование заключалось не в этом. Существуют специальные органы, которые уже предприняли все необходимые меры, и Кёнсу, определенно, не был детективом. Он был простым журналистом, чья работа заключается в том, чтобы просто брать интервью у мучительно прекрасного айдола, перевоплотившегося в убийцу. - Кёнсу, ты здесь? - А? О, да, я здесь, - почесав затылок, парень сел на кровать и случайно столкнул с прикроватной тумбочки пустую банку из под пива. Он уставился на нее, не имея в памяти воспоминаний хоть об одном глотке алкоголя перед сном. - Я спросил тебя о твоей работе. Ты был вчера в квартире Чонина? - Да, был. Всё прошло хорошо. На сегодня у нас запланирована еще одна встреча. На этих словах взгляд Кёнсу метнулся к часам. Полдесятого. Он застонал, поняв, что уже опоздал. Парень резко вскочил с кровати и начал носиться по всей комнате, кидаясь то в одну сторону, то в другую, и подбирать разбросанную по полу одежду. - Я должен предостеречь тебя, не только как твой начальник, но и как твой друг - будь осторожен с Каем. Я знаю, каким обаятельным он может быть, но не попадайся на это. Помни, он хладнокровный убийца, и он не будет колебаться ни секунды, прежде чем перерезать тебе глотку, если только у него появится такая возможность. Он очень опасный человек, хён, и... Кенсу едва мог слушать последние "советы" Цзытао. Всё это ему уже было известно, и только из-за вежливости он вытерпел заключительную часть наставительной лекции. Его босс болтал об этом еще добрые пятнадцать минут, прежде чем предостеречь его в последний раз и наконец отключиться. Кёнсу вздохнул с облегчением. "Чонин не может быть таким опасным," - думал он. Его сияние было таким ярким и ослепительным. Но не всё золото, что блестит. *** Этим утром Чонин, пожалуй, сиял слишком ярко. Так ярко, что Кёнсу забыл поприветствовать его надлежащим образом, когда айдол с схватил его за руку и с улыбкой на лице затащил внутрь. - Кёнсу-хён, я ждал. Я уж подумал, ты решил меня бросить, ты так опоздал! - Но мы ведь еще... - Кёнсу затих, и все жалкие оправдания так и застряли где-то в горле. Чонин все еще сжимал его руку, отчего старший чувствовал себя неловко во многих отношениях. - Хён, тебе нехорошо? Ты весь красный, - младший обернулся и, увидев лицо Кёнсу, вскинул бровь. Его рука отпустила ладонь парня и взметнулась к его лбу. - Не похоже, чтобы тебя лихорадило. Тогда, это из-за того, что я такой красивый? - Нам стоит приступить к работе. - Ах, не будь таким холодным, хён! Кёнсу изо всех сил пытался натянуть на лицо свое самое серьезное выражение, но смог только покачать головой на ребячество Чонина, всё ещё чувствуя, как горят щеки. Голос Цзытао в его голове пытался что-то сказать, но после нескольких секунд Кёнсу задвинул его подальше в глубины разума. Тот только и делал, что осуждал его. Он всё равно не мог понять, что же такого опасного есть в Чонине (не беря в расчет тот факт, что он умертвил нескольких человек). Конечно, на то у него были свои причины (не то чтобы Кёнсу собирался оправдывать эти убийства, конечно же нет, но он должен был хотя бы показать, что понимает), вполне возможно, он уже сожалеет о содеянном. Не похоже, чтобы это было правдой, судя по неизменной улыбке на лице айдола. - Итак, вчера, - они оба заняли те же места в гостиной, и Кёнсу достал ручку и тетрадь, - вчера ты собирался рассказать мне, почему ты убил своих одногруппников. - Сегодня без телефона? - А? - сбитый с толку журналист поднял взгляд от своего журнала. - Сегодня ты без того цветастого Самсунга. Не собираешься записывать наш разговор? - Нет. Я заметил, что тебе не комфортно от этого. Губы Чонина снова растянулись в усмешке. Сегодня его ключицы выступали еще сильнее, хотя, может, тому виной была огромная безразмерная футболка. Поразительно, каким худым выглядел айдол; как будто собирался сломаться пополам от любого неожиданного движения. Кёнсу уставился в тетрадь, смущенный тем, что так бесстыдно дает оценку его внешности. - Я красивый, да? - Чонин- - Кай. Губы Чонина сжались в тонкую линию, приятное выражение стерлось с лица, и то, что пришло ему на смену, по-настоящему напугало Кенсу. Он действительно ненавидел свое имя. - Извини, Кай. Но тебе, правда, лучше перестать флиртовать со мной. - Ты думаешь, это то, что я делаю? Флиртую с тобой? Кёнсу снова залился краской и мысленно дал себе затрещину. Он был порядочным взрослым человеком, не девчушкой из старшей школы, разговаривающей с самым популярным мальчиком. - Р-разве нет? - промямлил журналист, не отрывая взгляда от стола. Он не осмеливался взглянуть на младшего. - Если бы я делал то, что ты думаешь, хён, - лицо Чонина оказалось на несколько дюймов ближе, ловя весь мягкий свет с белоснежного потолка; его глаза подернулись мрачной дымкой, и журналист слегка подался назад, - я бы сказал тебе, как безупречно ты выглядишь. Я бы сказал, что никогда не встречал такого парня, как ты. Но я не флиртую. Флиртуют те, кто не уверен в том, что их предмет воздыханий ответит им взаимностью. А ты уже мой. Последнее предложение тяжело повисло в воздухе между ними, и воцарилась тишина. Кёнсу не мог оторвать своих глаз от Чонина, его сердце стучало на несколько децибелов громче, чем должно (возможны ли сердечные приступы у человека его возраста?), и какой-то момент он всерьез думал поцеловать его. Потом Чонин откинулся назад, и его тело упало на неудобное кожаное кресло. Его глаза мерцали удовлетворением. Кёнсу смущенно кашлянул, его трясущиеся пальцы как-то умудрились снова сжать ручку. - Итак, насчет моего вопроса- - Я хочу, чтобы ты приберег его на конец. Спроси о чем-нибудь другом, но только не почему я убил их... оставь это на потом. - Хорошо. Как тебе жилось в семье? Были ли они слишком жестоки с тобой? - Мне сказать то, что ты и весь остальной народ хочет услышать, или правду? - То, что я хочу услышать, это правда. - Тогда дай мне сходить за двумя бокалами вина, нам обоим оно понадобится, чтобы совладать с собой после моей невообразимо трагичной истории, - Чонин поднялся и (похоже) хохотнул. - Я действительно не должен- - Ты будешь пить со мной, иначе интервью прерывается здесь. Кёнсу вздохнул. Он устал от таких угроз Чонина. С другой стороны, вино, и более того - вино с Чонином - казалось очень даже хорошей идеей. Может быть, желание в глазах младшего испарится после того, как он провалится в небытие. Кёнсу надеялся. Несколькими секундами позже два бокала и бутылка дорогого вина уже были на столе. Чонин плеснул щедрое количество жидкости в оба бокала, и прежде чем Кёнсу успел притронуться к своему, айдол уже потянулся за бутылкой, чтобы налить себе новый. *** Кёнсу вынужден был признать, вино было прекрасным. Но приятное чувство сонливости было куда лучше. Его веки отяжелели после трех бокалов, и Чонин не слушал мольбы Кёнсу о том, чтобы остановить это надругательство над печенью. История Кая оказалась душераздирающей, и пару раз Кёнсу действительно хотелось заплакать, но он не был уверен, делал он это или нет. Он не замечал, что рука айдола лежит поверх его (похоже, Чонин был большим любителем скиншипа, что неудивительно), когда младший рассказывал ему все - со дня своего рождения до дня принятия в SM. Кай был очаровательным айдолом, но вот Чонин... Чонин был лишь сбившимся с пути ребенком с несчастной жизнью. Из его рассказа Кёнсу узнал, что он не был связан с богатой семьей кровными узами. Он оказался единственным ребенком их уборщицы, которая умерла при родах. Супруги Ким, не имея своих собственных детей, приютили мальчика под своим крылом. Всё было прекрасно - они были добры к нему, кормили, водили в частную школу и воспитали, как своего собственного сына. Так было до тех пор, пока ему не исполнилось тринадцать. После этого он регулярно подвергался насилию со стороны госпожи Ким, у которой, определенно, был зуб на молодых и красивых мальчиков. После того, как об этом узнал господин Ким, того жестоко избили, и он сбежал - не из-за мечты стать айдолом, как до этого с уверенностью утверждала пресса. Чета Ким вернула его обратно, в страхе за то, что ребенок может сообщить кому-то о плохом обращении с ним или даже о факте усыновления. Единственный выход, который он видел, был стать айдолом и оборвать все связи с ними, что он и сделал. После этого они не пытались связаться с ним, кроме, пожалуй, того случая, когда госпожа Ким нанесла визит к нему в квартиру. Он не впустил ее внутрь, и та больше не пыталась наладить контакты с ним. - Достаточно трагично, не так ли? Сойдет за целый роман, - Чонин улыбнулся, обнажив зубы так же, как он обнажил душу; и то, и другое, кажется, давалось ему невероятно легко. Его глаза приняли форму двух полумесяцев, но они не смеялись. Кёнсу задался вопросом, а знал ли вообще Чонин, как улыбаться по-настоящему. - Как ты... как ты смог жить, несмотря на все это? Побои, издевательства... почему ты все еще живешь, Чонин? - Кай. - Без разницы. Если бы это был я... неудивительно, что ты убил их. Неудивительно. Чонин забавно вскинул брови. Кёнсу, определенно, был пьян или, по крайней мере, расчувствовался под влиянием алкоголя. - Это не имеет никакого отношения к тому, почему я убил их. Я всего лишь рассказал тебе трагичную историю Кая, айдола с безрадостным детством и еще более безрадостной карьерой. Подумай обо всех выпусках, которые твоя газета сможет продать. - Мне плевать на выпуски! - процедил Кёнсу. - Ты не заслуживаешь того, чтобы быть проданным, как какая-то статья. - А разве не заслуживаю? Все айдолы товары, хён. Мы все настолько фальшивы, насколько это возможно. Мы прикасаемся к камню вместо кожи. Мы плачем подводкой и разноцветными тенями вместо слез. Мы хватаемся за кости и дизайнерские тряпки вместо плоти. Вот как мы существуем. Голова Чонина была откинута на спинку кресла, струйки вина стекали из уголков губ на дорогостоящую кожу. Он выглядел гораздо менее эффектно сейчас, всё выглядело так, даже сама квартира. Возможно, это из-за вина. Кёнсу сложил ручку и тетрадь обратно в сумку и поднялся. - Ты можешь думать все, что хочешь, Чонин... я имею ввиду, Кай. Но я не продам тебя. Тебе было причинено достаточно боли за всю твою жизнь, и я не хочу быть еще одной причиной твоих плохих воспоминаний. - Глубоко. Ты уже уходишь, хён? - Да. - Приходи завтра. - Я, определенно, не желаю продолжать интервью. - Я всё ещё хочу видеть тебя. Кёнсу не ответил. Он развернулся и направился к двери, а Чонин молчаливо следовал за ним, и только шуршание носков о деревянный пол создавало странные звуки. - Кай, если я- Весь мир померк на несколько секунд, когда лицо Чонина закрыло ему обзор и его губы накрыли губы Кёнсу, опьяняя вкусом того же вина, которое он пил всего несколько минут назад. Поцелуй длился какое-то мгновение; недостаточно для Кёнсу, чтобы хоть как-то осмыслить произошедшее, но достаточно для того, чтобы разбудить тоненький голосок на задворках сознания, который буквально вопил о том, что всё это, определенно, неправильно, что всё это не кончится хорошо. Но губы Чонина точно были правильными. Кёнсу убежал, даже не оглянувшись на высокую фигуру, стоящую в дверном проеме, тень которой становилась все больше и длиннее по мере того, как отдалялся журналист. Он перескочил ступеньки, пронесся мимо охраны и запрыгнул в машину, почти инстинктивно включив радио, чтобы заглушить головную боль. Он ощущал жар и чувствовал себя плохо, очень плохо, как ребёнок, который нашалил, и теперь ждёт взбучки. Но одно он знал точно: Кай был под запретом. На него было запрещено смотреть, запрещено было симпатизировать ему, касаться его, целовать, восхищаться. Любовь к нему была под строгим запретом.