Заметки о серийном убийце

Жизнь - жестокая игра, так рассуждал Кёнсу, взглядом скользя по окружающему пейзажу. Иногда она благосклонно позволяет тебе пережить тяжелейшие моменты жизни; она позволяет тебе жить с разбитым сердцем и искореженной душой; она заставляет хотеть умереть, но не даёт такого шанса. Иногда она забирает всё, когда ты меньше всего этого ожидаешь. Измождённая трава желтела тем самым болезненным январским оттенком с бурым налётом там, где, предположительно, должна была быть земля. Несколько рядов белых надгробий, все одинакового размера и формы, напомнили ему о солдатах, когда-то отсалютовавших здесь последний раз чёрной толпе. Здесь не было цветов, за исключением разве что тех, что лежали на свежей могиле, куда был помещён гроб из тёмной древесины. Несколько погружений лопаты в размокшую землю; ещё чуть-чуть плача (или капель дождя, он ничего не мог разглядеть) и вздохов, и лицо Хёны стало простым воспоминанием на её надгробии. Вот, ушло в следующую же секунду. Группа людей, к которой принадлежал Кёнсу (чёрный считается нейтральным цветом, но на похоронах это, наверное, то самое, что задевает за живое больше всего) рассеялась. Большая часть расселась по машинам и уехала прочь, вряд ли планируя в будущем вспоминать, чьи похороны они посещали. Пригоршня тёмных грозовых туч устремилась вслед за ними в сторону города, расчистив наконец путь для ярких солнечных лучей, купающих в своём свете озябшие цветы. Всё выглядело таким абсурдным, больше похоже на галлюцинации на нервной почве. В горле пересохло, и внезапно Кёнсу ощутил сильное желание убежать куда-нибудь. Возможно, в другую реальность. Может, под землю, прямо к свежему трупу. - Эй, не собираешься уходить? По-моему, Цзытао уже ушёл. Кёнсу повернул голову к Чондэ, и губы того сложились для чего-то наподобие ответа. Ему показалось, тот сказал "Нет". Вероятнее всего, так и было, потому что Чондэ вздохнул и устремил безжизненный взгляд на холмик свежей земли. Они стояли подле друг друга, абсолютно идентичны, благодаря своим чёрным костюмам, сверкающим туфлям, безупречно уложенным волосам и синим галстукам. Одно и то же страдающее выражение на лицах. Только выражение Чондэ отличалось от Кёнсу. В нём с лёгкостью читался отпечаток несчастья; тот тип несчастья и трагедии, которые ты рассчитываешь увидеть на лице Ромео в случае, если бы Джульетта убила себя раньше него. Сведённые на переносице брови, твёрдый взгляд. Кёнсу подумал, что тот, возможно, был влюблён в девушку. Быть может, в этой могиле он похоронил своё сердце вместе с её. Было до боли в груди тяжело видеть такого жизнерадостного и вечно довольного чем-то человека, как Чондэ, опускающим плечи прямо на твоих глазах, разбивающимся и разлетающимся на кусочки. Две дорожки слёз так быстро прокладывали себе путь вниз по его щекам, что в голове невольно возникал вопрос, а происходило ли это всё на самом деле? А вдруг это была та же иллюзия другой реальности, которую ощущал Кёнсу? Он отмахнулся от нее и отвернулся, уже начиная ощущать себя не более, чем ходячим скелетом. *** Чонин был чист. Кёнсу повторял это каждому, кого встречал на своём пути. Он был невиновен. Он не был убийцей. Он был невиновен. Пытался он убедить других или самого себя, Кёнсу не знал. - Но почему ты веришь в это? - спросил его Цзытао. Его глаза были мрачны от скорби, драматичный эффект добавляла растекшаяся подводка; пальцы поигрывали зажигалкой, а во рту дымилась сигарета. - У тебя имеются хоть какие-то доказательства? Кёнсу подумал о коже с разводами от губ со вкусом мяты и дешёвого чая. Послужит ли это доказательством невиновности Чонина? - Нет, - ответил Кёнсу, - так говорит мне моё чутьё. Цзытао возвратился в свой офис и закрылся на ключ. Это был конец рабочего дня для всех в "Сеульских улицах". Это был конец жизни для Хёны. *** - Где ты был прошлой ночью? - Я же сказал, я был дома! Кёнсу вгляделся в лицо Кая. Оно было окрашено призрачными тенями слабого мерцания потолка, его взгляд был поразительно колючим; он и не вздрогнет, даже если прокрутить перед ним события прошлой ночи, доказывающие его неправоту. Кёнсу знал это. Кай был именно таким, он будет стоять на своём и ни за что не откажется от собственных слов. Или, может, это он сам лишь упрямо верил этому. - Охрана сказала, что уснула. Как мы можем быть уверены, что ты не улизнул? - детектив Чунмён обрушил ладонь на стол, заставив Кёнсу вздрогнуть. Кай не шелохнулся. - Потому что я был на месте. Можете проверить на детекторе лжи, если хотите. Но он ничего нового вам не расскажет, потому что прошлой ночью я был дома. Прошло около трёх секунд, прежде чем Чунмён наконец сдался. Он вышел из комнаты, и Кай поднялся, потягиваясь после долгого сидения. Он до абсурда хорошо вписывался в обстановку камеры допроса, будто чувствовал себя, как дома. - Он лжёт, но у нас нет доказательств. Мы вынуждены дать ему уйти, - Чунмён скрестил руки, - даже несмотря на то, что я бы очень хотел запереть его здесь. - Я пойду с ним. Цзытао, Хён О и Чунмён уставились на него. - Кёнсу, правда, это не очень хорошая идея- - Я пойду с ним. Цзытао пожал плечами, сунул руки в карманы, и его лицо приняло усталое выражение вконец измотавшегося человека. Он уже давно не спал по-человечески. Щёлк. Огонёк вырвался на свободу. - Ты в отношениях с Ким Чонином? Вопрос Чунмёна попал в десятку. Цзытао знал ответ, а Кёнсу не хотел отвечать. Он зашагал прочь. И Кай ушёл с ним, оставив Чонина где-то посреди поцелуев льда и пламени. *** - Итак, как продвигается работа над статьёй? Кай полулежал-полусидел на диване, носки валялись где-то на полу. Его безжизненный взгляд нашел Кёнсу, и журналист поразился, сколько же любви он чувствовал по отношению к этому артифициальному созданию. Его мысли вернулись к могиле Хёны. Земля, грязь, цветы. Грязь, цветы, земля, труп и кости. Плоть была фальшивой. Может, и все они фальшивки. - Довольно хорошо. Я почти закончил. - Я не убивал её, хён, - Кай следил за каждым его движением сквозь ресницы и фарфоровые блики; его рубашка опасно расстегнулась на груди, возрождая в памяти Кёнсу обрывки воспоминаний о нежных губах, горьковато- сладком мыле и сахаре. - Ты знаешь это. Я не убивал. - Почему ты взял архивные документы, Чонин? - Кай. Я взял их, потому что мне было любопытно, какие улики они нашли. - Верни их мне. Тебе нельзя брать такие вещи, мы с Чанёлем можем вылететь с работы. - Кто такой Чанёль? - Мой коллега. Иди и возьми документы. - Не хочу, Кёнсу-хён. Я бы предпочёл взять тебя. И Кай, действительно, взял Кёнсу - прижал к дивану, стянул рубашку, спустил брюки, и, прежде чем Кёнсу успел осознать, что происходит, в его тело впились ледяные губы. Они занимались любовью, но не по-настоящему, это была не совсем любовь. Ты не можешь заниматься любовью с куклой, ведь куклы не были созданы для любви. И пока Кёнсу искал малейший проблеск человечности и жизни в глазах Кая, он становился всё слабее и слабее. Его тело было под властью неразумного и бездушного кусочка красоты, и это вселяло в него бессознательное желание сдаться. Кай почти сразу провалился в небытие; ледяные пальцы сжимали запястье Кёнсу, и короткие вздохи воображаемой жизни щекотали шею. И Кёнсу снова ощутил непреодолимое желание сбежать далеко-далеко, спрятаться под простынями, забиться в тёмный угол, где Кай не найдёт его. И как же было мерзко. Кай везде найдёт его. Он всегда будет в шаге, в дюйме от Кёнсу, потому что Кёнсу уже хранил его под собственной плотью. *** Ранним утром улицы Сеула были пустынны. Мимо проплывали немногочисленные прохожие, и Кёнсу был благодарен за это, в полной тишине стоя возле своего окна. Кожу покалывало от холода, возможно, подаренного прикосновениями Кая. Всё его существо покрылось коркой льда, холод разливался от сердца прямо к кончиком пальцев, превращая их в снег; на ресницах ещё не обсохли слёзы. Он не знал, отчего плакал. Он чувствовал себя осквернённым. Может, он хотел, чтобы Чонин вернулся. Может, он понял, что Чонина у него никогда и не было. Тонкий голосок, бормочущий бессвязные слова, болезненно уткнулся ему в шею, и он вздрогнул от призрачного прикосновения, порывисто развернувшись, но не найдя позади ничего. Опять же, может, ничего и было тем, во что он упёрся, как в преграду, с самого начала. *** Чонин открыл глаза. Ночной воздух нашептывал что-то о выпачканных кровью руках и тёмных аллеях, но он не мог разобрать, что именно. Ещё ему казалось, будто он слышал чей-то крик. Может, это был он сам? Он резко поднялся, ноги едва держали его. С недавнего времени он ощущал себя именно так: постоянная дрожь и чувство дискомфорта везде, где бы он ни находился. Паранойя медленно, но верно овладевала им, пока он передвигался по своему идеально чистому дому. Следил ли кто-то за ним? Нет. Он наблюдал за собой сам. Чонин всегда гордился своей ванной комнатой (ни у кого из EXO не было такой - просторной и с огромной ванной заместо душевой кабинки, большинство айдолов просто не могли позволить себе такую роскошь), но с недавнего времени она превратилась в комнату страха; большей степенью из-за того, что он видел в зеркале - оно доводило его до приступов ужаса. Это был он сам, но в то же время и не совсем он - слишком безжизненные глаза, в кровь расцарапанная кожа, взлохмаченные волосы и выпачканные кровью руки. Когда его взгляд натолкнулся на глаза собственного отражения, Кай с той стороны зеркала расхохотался ему в лицо. Он смеялся, и смеялся, и смеялся, идеальной формы острые зубы рвали его вены, и Чонин ударил жуткое отражение, осколки пронзили кожу, как тысячи игл, но леденящий душу хохот Кая всё ещё доносился откуда-то из глубин сознания. Он не мог быть уничтожен, только не сейчас. Некоторые призраки остаются в нас навсегда. Они ждут, стоят в сторонке какое-то время, выхватывая кусочки нашего разума так, что мы и не замечаем этого. Но в конце они нагоняют нас, подкрадываются сзади с букетом из раскаяний и воспоминаний, как с ножом. Мы не слышим их. Мы чувствуем их под нашей плотью, когда они разрывают ее, отделяя от костей, чтобы вырваться наружу.