В дурмане... - Clamor

Breaking Point – Had Enough of You Yann Tiersen – Mother's Journey Linkin Park – Breaking the Habit Led Zeppelin – Kashmir "Но я лучше гадать буду, чем узнаю ответ, который не смогу пережить". В поисках Аляски. Д. Грин «Утро. Сегодня ещё хуже, чем вчера. Когда я проснулась, то думала, что меня разорвёт изнутри. Мой ребёнок, моё дитё, что я ношу под сердцем – чудовище. Какая из меня мать при таких мыслях. Я плачу. Снова сдавленно хрипя и тяжело дыша, переходя на всхлипы и просто стоны. Больно. Я – Сумеречный охотник, призванный терпеть на себе всю боль мира, я – воин, но сейчас я просто слабая женщина. Как же больно. Я схватилась за косяк двери и в моих руках остались щепки. Я не могу заснуть. Мои сны покрыты сетями кошмаров, где я не только вижу и слышу, но и чувствую страдания. Мне видятся многие люди, чья жизнь испещрена страданиями, я вижу кровавые и чёрные убийства, где трупами устилают улицы, я вижу реки крови и чувствую привкус раскалённой стали на языке. Валентин крепко держит мне руки, когда я пытаюсь схватиться за нож или пытаюсь задушить его в темноте ночи. Мой муж терпит всё. Не это ли признак истинных чувств? Но мне всё хуже. Меня рвёт кровью, когда я пыталась нарисовать пейзаж за окном. Если бы не подоспевший вовремя Валентин, я бы захлебнулась, так её было много. Каждый мой день не похож на предыдущий. Мне хуже, кажется, я умру ещё до того, как рожу на свет своё дитя. Будущее чудовище. Почему я так думаю и откуда такие мысли, я не знаю. Но по ночам я слышу стоны и крики боли. И вместо того, чтобы пугать моего малыша, они для него подобны колыбельной. Если я принимаю снотворное, он бьёт по мне кулачками. Прямо изнутри. Чудовище. Внутри меня у него уже была своя жизнь. Думаю, уже тогда мы с моим сыном были разделены. Ещё в моей утробе, он перестал быть моим сыном – чистым, юным ангелом. Валентин не слышит меня. У него на уме большие планы, будущие Круга, какие-то эксперименты. Я одна. Один на один со страхами и подозрениями. Нет мне успокоения…» «Мысль покончить с собой, только бы освободиться от этой муки – всё сильнее. Мой срок подходит к критической точки во всех смыслах. Я боюсь рожать, не только из-за страха перед смертью. Для меня она тогда б была успокоением. Я боюсь того, кто появится на свет. Я боюсь того, что он сделает и натворит. Что-то во мне кричит, что лоно моё станет вратами ада, распахнутыми настежь. По словам Валентина, Люк погиб. Но я ему не верю. Боль сделала меня озлобленной, как бродячую собаку, и такой же недоверчивой. Я не позволяю мужу брать себя за руку, даже его прикосновения мне противны. Он по-прежнему говорит мне, что любит меня. Ни слову, ни верю. Говорят, что ребёнок в утробе испытывает тоже что и мать. Я не улыбнулась ни разу с начала беременности, смех мой – хрип, плач, стон, вопль. Но малыш чувствует себя просто превосходно. Чудовище… Я узнаю, что произошло с Люком» «Сегодня, стоя на лестнице и смотря, как мой муж готовит мне завтрак, мне вдруг захотелось метнуть в него копьё. Я представила, как заношу руку для броска, и оружие рассекает воздух, врезаясь в тело моего мужа. В моём представлении я рисовала, как растекается по паркету кровь, хлещет из раны и заливает всё вокруг. Мой мозг отчаянно попытался вызвать рвоту, но организм не отреагировал. Тогда я осознала, что больше не контролирую своё тело. Когда малыш хотел есть – я ела, когда спать – я спала. Я была большой марионеткой, которой изнутри управлял маленький кукловод. Мой организм предал меня. Или же я просто схожу с ума. Во мне растёт чудовище. Но Валентин закрыл все комнаты с оружием на замок. На кухне тоже он хозяйничает. Все ножи там не заточены, ножниц нет. На мои вопросы и подозрения, он смеётся. Говорит, что это предродовые страхи. Мой муж очень сильно хочет сына. Чтоб тебе подавиться. Ненавижу. Чудовище» «Я родила сына, но это не мой ребёнок. Это монстр, ужасающие отродье. Моя ненависть, напитавшая это дитё, оставила во мне только опустошённость и бессилие. У меня настолько сильная депрессия, что у меня пропало молоко. Я не ем, мало сплю и много плачу о Люке и о своей семье, которых не могу увидеть или хоть что-нибудь о них узнать. Дитё я не купаю, не кормлю, не беру на руки. Он вызывает у меня отвращение. Я породила чудовище. А мой муж счастлив. Сквозь бессилие прорывается слабый поток ненависти. Когда такое бывает, малыш тянется ко мне с таким благоговением, что я невольно отталкиваю его. Валентин не позволяет брать своего сына на руки. Я для них чужая во всех смыслах. Это чудовище лишило меня мужа и нормальной жизни!» «Я сделала могилку для своего сына. Заказала плиту, оформила её и даже написала маленький портрет светлого малыша, моего Джоната-Кристофера Моргенштерна, а не этого чудовища. Тогда Валентин серьёзно обеспокоился моим рассудком. В доме появились врачи и новые слуги. Но никто мне не мог помочь. Валентин создал своё лекарство для меня. И впервые, мне что-то помогло. Своего сына я не могла и подумать коснуться, это было выше моих сил, но к мужу стала нежнее. Постепенно я приходила в себя для него, делала неловкие попытки материнства. Настолько натянуто и искусственно выглядело всё это! Ребёнок был зол. Я боялась его ярости, когда он, сидя у меня на коленках, мог больно дёрнуть меня за волосы, куснуть или царапнуть. Этот маленький зверёнок чувствовал блажь, однако я не могла дать ему больше. Мужу я простила всё. А себя ненавидела за то, что не могу стать хорошей матерью. Зато Валентин стал потрясающим отцом. Хоть что-то хорошее приключилось со мной за столько времени. Но кто мог подумать, что мои чувства притупились настолько, что я не отличила искусственное от настоящего? Однако я снова, кажется, полюбила мужа. Мы были близки после стольких лет отстранения. Валентин был по-настоящему счастлив. Когда же я поняла, что всё это было только ложью? Как же больно после стольких лет думать об этом и вспоминать. Пока ещё теплиться во мне жизнь. Ненавижу демона, что забрал у меня моего сына. И своего мужа за его эгоистичные желанья, что позволили ему принести нашего ребёнка в жертву его мечтам. Чудовища. Моргенштерны» Имоджен Эрондейл в который раз прочитала подпалённые листы. Эти записи оказались у неё на столе неожиданно. Рванные, подпаленные, со стёртыми краями и смазанными буквами. Некоторые страницы были утеряны, даты спутались или стёрлись так, что было невозможно определить, когда это написано. Зато кто написал эти строки, инквизитор догадывалась. Она готова была отдать голову на отсечение, что эти страницы – ни что иное как пропавший дневник Джослин Фейричайлд. Как раз то, что нужно, самые необходимые для доказательства страницы. Имоджен впервые за долгие годы ощутила ту радость, что испытывают дети на Рождество в предвкушении подарков. Теперь всё остальное стало только делом времени. Лайтвуды у неё под сапогом, а сын этого монстра может скрываться, сколько захочет. Эрондейл была не только хорошей ищейкой, но и неплохо понимала людей, а так же обладала хорошей интуицией. Всё это подсказывало ей, что Джонатан рядом. Он не мог бросить свою вторую семью, которая вырастила его, едва не вместо Валентина. У инквизитора были некоторые мысли о том, как выманить парня из укрытия. Чуточку логики, точный расчёт на чувственность и вспыльчивости. И всё. Ловушка захлопнется. Не зря, Имоджен зовёт «Железной девой». Больше всего Эрондейл волновала ситуация с сестрой Джонатана, Кларисс. Интуиция подсказывала ей, что всё не так просто, как говорят доносчики и слухи. Но её мысли сейчас были напрямую связаны с чувствами, поэтому женщина постоянно сбивалась с курса правильных мыслей. В конечном итоге, она становилась всё дальше и дальше от первоначального дела и их обстоятельств, равняясь больше на свои счёты, а не на знания и ощущения. Чем дольше мы пренебрегаем очевидным, тем крупнее становится купюра, которой нам придётся за это расплачиваться. *** Алек бежал. За прошедший месяц он бегал намного больше, чем обычно выпадает бегать олимпийцу перед решающим его жизнь соревнованием. Но сейчас он бежал так, будто за ним гонится сам Сатана, а пятки ему лижут черти. Месяц, где дни были темнее любой из ночей, где затоптали любую надежду, сломили гордость и едва не лишили жизни. Месяц, где каждый день не было сил оглядываться на то мимолётное счастье, что было до того, и смотреть на те руины, среди которых приходилось существовать в данный момент. Пытки были бы не так страшны, будь у них уверенность хоть в чём-то, но её выбивали из-под них, как пол, землю, на которой они стояли. И без того сложные и запутанные отношения между членами семьи, друзьями, любимыми, затягивались в морские узлы – ещё туже, ещё крепче. Надежды сыпались в прах у твоих ног, всё что ты знал раньше, казалось чем-то неизвестным и нереальным, будто не существовало и вовсе. Алек Лайтвуд уже не знал, чему вокруг можно верить. Ни тому, что видит, слышит, даже чувствует и ощущает, верить было уже нельзя. Даже собственным мыслям. Строить догадки и пытаться молиться… о чём? Когда ничего, совершенно ничего не знаешь и только бы не сойти с ума от отчаянья, боли окружающих тебя людей, собственной боли. Боль от рушащихся устоев чести, морали, доблести, традиций, уз. Где Магнус? Исчез. Может погиб? Его схватили? Убили? Может быть, его труп с перерезанной глоткой выловят завтра где-нибудь в доках Бруклина? И труп не дойдёт до него. Испариться. Никто не отвечает на вопросы. Только тишина и эхо давят на голову так, что от вопросов она скоро лопнет. Алек останавливается и жадно глотает воздух. Нет хуже пыток, чем незнание. Но чем меньше ты знаешь, тем спокойнее спишь. Не парадоксально ли? Лайтвуд чувствовал, что сходит с ума. Стоило Имоджен разгадать его обман, как его подвергли жесточайшему допросу. Привели магов, привезли зелья. И после голубоглазый уже ни в чём не был уверен. Его сломали, как ломали многих до него. Но всё же не до самого конца. Джейса он знал, как божий день. И сколь не были сильны зелья, методы убеждения и пытки, паработай знал, ради чего старается. Единственное, чего не смогли отнять – чувство долга, брат за брата. А если у человека есть то, что он знает точно, то его не сломают. Парень бежал и на ходу вспоминал события прошлых дней. Рыдающая Иззи, жалкая и потерянная, как маленький ребёнок. Мать – твёрдая, как непреступный бастион, с огнём в глазах в попытке напасть на инквизитора: «Не тронь моих детей!» Разъярённая львица, посаженная на цепь в жуткие подвалы Института. Пьяный отец, не выходящий из состояния тумана – единственный, кого не тронули. Макса Алек не видел с момента появления в доме Имоджен. Маленький Лайтвуд, наверняка, стал зароком сотрудничества с Институтом в целом. Голубоглазый не знал. Слишком долго его держали в гигантской клетке, взаперти, одного в городе Костей. Парень рыдал и выл от собственных страхов, которые предстали перед ним живыми и вполне материальными, но не сломался до конца. И сейчас он бежал, потому что единственная уверенность в нём ещё оставалась. Алек громко и нетерпеливо постучал кольцом три раза. Пентхаус Магнуса Бейна. Где ещё? Ему открыл кто-то смутно знакомый до боли в висках и глазах, вызывающий ностальгию по тем, относительно, светлым временам. Лайтвуд выглядит бешеным, диким, как вышедший на охоту кот, но он знает, зачем пришёл. - Джейс. Предупредите Джейса, они знают, где он, - сипит голубоглазый. Всё его запас истощился. Организм не выдержал. *** - С ним точно всё будет в порядке? – первый голос. - Здесь нет врача. И мага тоже нет! – второй раздражённый. – А если… - Нет. Я начертил Иратце – ему должно стать лучше. На некоторое время точно, - третий голос отпечатался в памяти раскалённым железом и узнаваем с полуслова. – Что с ним сделали? - Понятие не имею. Но методы Конклава со времён Средневековья не сильно изменились. Алек заворочался и попробовал разлепить веки. Голова была, словно в тумане. И ужасно хотелось пить. - Очнулся, брат, - улыбка у Джейса чуть натянутая. Но вряд ли из-за Лайтвуда. Я чувствую это на уровне связи наших душ. - Джейс, - из горла вырывается только хрип. – Беги, быстрее беги отсюда. Они найдут тебя, уже знают, где искать. Кто-то вкладывает Алеку в руку стакан с водой и помогает усесться получше. Лайтвуд пьёт воду и ему становиться немногим лучше. - Что они с тобой делали? – Джейс нетерпелив, как и раньше. - Не так уж и важно, - кто пытается наложить ему на лоб мокрую тряпку. Алек оборачивается и встречается глазами с кем-то очень смутно знакомым. - Саймон?! Ты… Впрочем, сейчас неважно. Вам нужно бежать отсюда. Вчера меня вернули в Институт, и пока я приходил в себя, то слышал, что они напали на ваш след, Я не знал, где искать вас. Но в какой-то момент меня повело сюда. В гостиной повисло молчание. - Ой, дурак…ой, дурак! – другой вампир спрятал лицо в ладонях. Джейс выглядел напряжённым. Его брови сошлись на лбу, а губы превратились в одну тонкую линию. - Выбора нет, придётся бежать, - изрёк блондин. - О, да. После того, как твой замечательный друг привёл их к нашему порогу, то конечно! – вампир выглядел злым. - Не смей обвинять Алека в том, что он делал под чем-то. Ты что не видишь, в каком он состояние? - На это и рассчитывали, нефилим. Я забираю своего вампира и ухожу. - Я останусь, - Саймон сидел, сцепив руки в замок и смотря перед собой. – Я остаюсь с ними. - Ты что ни понимаешь?! По следу этого нефилима уже направили ищеек. Они будут здесь с минуты на минуту. И уж поверь, нянчиться с вампирами здесь не будут. А такого как ты сожгут на костре. Подпалят твою кожу и будут смотреть, как ты корчишься. После заморят голодом и выпустят на собственных друзей. И ты будешь ненавидеть себя и рвать им глотки! – восклицал второй вампир. Алек схватился за голову. Он был слишком беспечен, что так сразу понёсся сюда. И всё было бы хорошо, не найди он их. - Ладно. В любом случае прошел месяц, пора убираться отсюда, - Джейс поднялся. - Я бы так не торопила события, мистер Моргенштерн, - холодный голос инквизитора раздался, как гром, среди ясного неба. Рафаэль оскалился и приготовился к прыжку, но к нему со спины уже подошли с пиками. Особенные пики были эффективны практически для любого вида существ и были недавно усовершенствованы. Чем именно, никому узнавать не хотелось. - Очень рада видеть тебя, маленькое чудовище, в отличном здравии. Тебе оно ещё пригодиться. Потому что впереди тебя ждет увлекательнейшее путешествие! Да, о чём я? Твой друг тебе расскажет! – Имоджен выглядела воодушевлённой. - У вас нет прав, чтобы забрать нас! – Саймон вёл себя уж слишком, как человек. Только в 21 веке подростки могли кричать на всех углах о собственных правах, забывая об обязанностях. - О, нет, есть. И даже доказательства того, что ты Джонатан-Кристофер Моргенштерн – грязное чудовище, плод изуверских экспериментов твоего отца, - женщина ткнула блондину в грудь тонким пальцем. Джейс предпринял попытку напасть на Эрондейл и сделал самый неверный шаг, который только мог совершить. Его обхватили так крепко, что любое движение вызывало боль в мышцах настолько сильно, словно туда впивались тысячи иголок. - А с вами, вампир, и с вами мистер Лайтвуд, мы ещё разберёмся. Но позже. У мистера Моргенштерна запланирована особая встреча, может быть, даже не одна. Птенчик пойман в клетку, - инквизитор обхватила лицо парня своими костлявыми пальцами и больно сжала подбородок. – Посмотрим, как поведёт себя твой отец. Какое красивое лицо, и всё-таки какое же ты чудовище. Даже твоя мать ненавидела тебя. Женщина широко улыбнулась. - Увидите Джоната-Кристофера в его клетку, где ему самое место. - Кто-то назвал имя этого демона вслух? – вопрос донёсся из спальни. Дверь распахнулась и в гостиной явилась та, которую меньше всего ожидали увидеть. Джослин Фейричайлд. Здоровая женщина с ярким румянцем, вызовом в ярко-зелёных глазах и с огненно-рыжей копной волос – Джейс ощущал исходящую от неё силу и магнетизм и то был единственный миг, когда он понял отца, Валентина. Этот магнетизм унаследовала и Клэри. Этот вызов и царственную грацию. - Вашего сына. И я поймала его! Вы не сможете мне помешать! – Эрондейл, да и все остальные были ошарашены неожиданным появлением. - Мы говорим о моём сыне, но я хотела бы для начала его увидеть. Где он? Имоджен побледнела и оскалилась. - Перед вами. Неужели вы не узнаёте своего сына? Джослин подбоченилась. В униформе охотника она выглядела просто потрясающе, как готическая королева или атаманша. - Моего сына здесь нет, - рыжая внимательно осмотрела всех людей в гостиной. - Не смейте прикидываться и играть со мной! Джонатан-Кристофер Моргенштерн, ваш сын, это чудовище, перед вами! И если вы… Джослин посмотрела прямо Джейсу в глаза. Парня пробрало до костей от этого пронизывающего насквозь взгляда. - Этот человек не мой сын. Я понятие не имею, кто он. - Вы! - Не уж то вы думаете, госпожа инквизитор, что я стала бы врать о таком?! И что я не смогла бы признать своё дитё. Это не Джонатан, в нём нет ни чёрточки. Джейс никогда не имел матери. Но в этот миг он не пожалел об этом. Будь он настоящим сыном этой женщины, даже не видя её, он бы почувствовал ненависть, призрение, отторжение или его мир бы рухнул от отречения от собственного ребёнка. Но он ничего не почувствовал, кроме уважения при виде явной победы, и затаённого счастья. Ошибка? Его истинное происхождение – ошибка? - А если вам понадобятся доказательства, то я буду рад их вам предоставить, - Магнус Бейн материализовался за спиной Джослин и мило улыбнулся инквизитор своей фальшивой улыбкой. Победа была оглушающее громкой в тишине комнаты. - А для дальнейшего разбирательства, предлагаю покинуть, наконец, мой дом и дать всем передохнуть! Дело никуда не денется. Имоджен побледнела. В его глазах горела ярость. Её сбили с толку! И она уступила… наверное, впервые в своей жизни. Джейс и Джослин встретились взглядами. В глазах женщины, парень увидел усталость, оттенок горечи и сожаление. Это правда. Как бы ни постаралась судьба, как бы ни совпали дороги, он, просто Джейс. В его жилах не течёт кровь Моргенштернов. Сколько же лет потеряно из-за самообмана, из-за ошибки, что оказалось длиною в чью-то целую жизнь.