Неньютоновская жидкость

Я очень часто поджимаю губы, передумывая говорить. Не нерешаясь, передумывая. В такие моменты я отвожу взгляд и мысленно махаю рукой. Произношу короткое и многих раздражающее "забудь". Мне немного стыдно, но ничего не поделаешь. А в последнее время я всё чаще грущу. Лиза высасывает из меня все соки. Лиза и разведка. Габи становится совершенно отчуждённой: я больше не восхищаюсь её хладнокровием, она отталкивает меня. Сам её образ. Меня всё отталкивает. Может, у меня депрессия? —ЛИЗА! — Повышаю голос, не в силах больше терпеть её халатное к самой себе отношение. Мне чего-то не хватает. Хотя... скорее всего, в моей жизни просто что-то не так. Оно есть, но не то. Я тяжело вздыхаю, поняв, что именно не так. Почему мы с Лизой взвинчены и ссоримся. Целоваться с ней прикольно. Она как птичка клюёт — но не больно. Весело. Я оцениваю её, как красивую. Мне она нравится. Она отличный друг. Но она моя, вроде как, девушка. Два, три, четыре года назад это было здорово осознавать: у ровесников ещё молоко на губах не обсохло, а я уже целоваться умею, с девушками обращаться могу. Теперь понимаю, что, в отличие от искренней и терпящей мою агрессивную заботу Лизы, я просто повёлся на шанс выделиться. Я хочу обнять её и взять за руку, ткнуться носом в рыжие волосы и поцеловать её солнечные веснушки, но она улыбается и отходит. —Ничего, Ё, я давно чувствую, что между нами разлад. Только она сокращает моё имя так. Отрывает от голубя мелкое пёрышко, прикладывает его к тонким губам, побледневшим от сдерживаемых слёз, и оставляет себе на память. Мы расстаёмся. А через неделю на вылазке умирает её старший брат. Я готов локти кусать, но не решаюсь подойти к ней. Тем более, я в тот час накричал на неё. Что я за неладный человек? Отец исчез ещё до моего рождения, мама умерла, когда мне было одиннадцать, а теперь я ещё умудрился расстаться с девушкой за неделю до смерти её брата. Паршиво. Я паршиво чувствую себя и... не могу ни где найти приюта. Умер не просто брат Лизы, умер муж моей названной сестры. Она защищала меня. Из-за моего желания она вступила в разведку. Вслед за ней — Виктор. А за мной и Лиза. Я их всех втянул в это. И в силах лишь стоять в стороне, боязливо опустив голову и прося кого-нибудь увести меня. Мне стыдно. Стыдно, ведь я боюсь своей дорогой Габи после смерти Виктора. Я понимаю, у неё депрессия. Ей плохо, ей больно, из-под неё выбили опору, но бьющаяся о стену возле меня кружка заставляет вздрогнуть и сесть, обхватив руками голову и едва не плача. Габи, прости меня, но я не могу быть рядом! —Что я за неладный человек. Жан останавливается, изгибает брови и после прекращает мазать моё плечо зелёнкой. Всё-таки осколки кружки впились в тело. —Да уж, весь в твоего отца. Я вздыхаю. Мне нравится Жан, то, какой он уверенный в себе и своих решениях, бесстрашный и надёжный. Он вытащил меня из того ада, воцарившегося вокруг разбитой Габи. Она была тиха. Но порой... вспышки гнева... истерики... Я не хотел попадать под них. Я попросился к Жану Кирштайну под крылышко. Я бросил свою названную сестру, поставившую свою жизнь под удар ради моего желания, одну в тяжёлое для неё время. У меня не хватило сил. Я не нашёл в себе мужества поддержать её. Не нашёл в себе мужества придти к Лизе и взять её за руку. Красивую руку с суховатыми длинными пальцами. Зато во мне было достаточно наглости, чтобы цепляться за Жана Кирштайна. Чтобы думать о том, что хочу держаться его вечно. Он же с отцом моим в один год закончил военную подготовку! Они же рядом были в год большого переворота. Поэтому, когда Жан сказал, что я веду себя с ним, как девчонка, я не спорил. Просто подал приготовленный мною ужин и пошёл снимать с верёвок высыхающую одежду. Я понимал, что делаю. Понимал. И я намеренно это делал. Я хотел, чтобы он обнял меня. Взял навсегда под своё крылышко. И вовсе не было это невинным детским желанием. Забыв, я даже не заметил, что Габи пропала. Она пропала больше, чем на неделю, а вернулась с новым шрамом. Я требовал от неё ответа, я был готов ругаться с командором Смитом, но в итоге получил под дых всего одной фразой: —Теперь я не бешусь и ты вернулся? Она напомнила мне о моей трусости. О том, что я всё ещё жалкий ребёнок, что младше Габи на десять лет. Я всё ещё не знающий жизни подросток. Во мне всё ещё подростковые максимализм и эгоистичность. Я не скрывал своих слёз. Я должен был искупить вину, которой, как оказалось, Габи за мной и не думала видеть. Я отвернулся от умирающей Лизы из-за страха. Я испугался её. Её крови, её изуродованного тела и хриплого дыхания. Он любила меня искренне и всем сердцем. Я пообещал, что ВСЕГДА, чтобы не случилось, буду рядом. И отвернулся. Сбежал в ужасе. Не мог помочь. Никому. Ни себе, ни другим. Когда Габи не стало, я-таки схватил Жана Кирштайна за рукав. Он был мне срочно нужен, срочно необходим. —Зачем? —Для мира. Не бывает мира без жертв, — говорил он, — а нового мира не будет без больших жертв. Крылья голубя мира омыты кровью падших. В этом вся суть: нет лучшего учителя миру, чем война. И нет лучшего учителя жизни, чем смерть. Со слезами на глазах понимаю, что голубь — жалкая помойная птица, которую наделили таким значением... лишь потому, что голубей много, их не жалко выпустить и просто отловить. Эта птица тупая и простая, как пробка. Жалкая помойная птица. Птица мира, вскормленная кровью и отбросами пережитого. Несмотря на то, как я ужасен... Я поживу, конечно, но ведь...

...человек с именем "Ёнас" — как голубь. Красив только внешне.