Ангедония

Если бы где-то в мире был аукцион новых жизней, я непременно бы туда пошел. И мне было бы плевать на то, какую бы жизнь я приобрел взамен своей. Хуже, лучше – неважно. Я не пожалел бы никаких денег ради этого. Если бы кто-то одолжил мне свои проблемы, я был бы ему благодарен, потому что от своих мне порой сложно дышать. Еще никогда моя собственная жизнь не казалась мне такой ничтожной, и я впервые действительно не знал, что делать. Я был один. После того, как и Анна ушла, у меня никого не осталось. - Как рано в этом году появился тополиный пух! Еще даже июнь не наступил, а уже белым-бело! – говорила, удивляясь словно ребенок, больная женщина, которую мы готовили к операции. У нее была последняя стадия рака легких, можно сказать, труп, но женщина не сдавалась. Ее привезли из какого-то села, в одной из больниц которого она и запустила свой рак. К тому же, у нее была открытая форма туберкулеза, и я не переставал удивляться халатности нынешних врачей. Скольких она могла заразить, даже пока ее везли в город? Почему нельзя было сразу же отправить ее к нам, пока мы могли помочь? Нет же. Дождались момента, пока пациентка не стала откашливать собственное легкое. Еще одна отсроченная смерть. Еще одни неоправданные мучения. - Все готово? – спрашиваю я у медсестер, намеренно игнорируя вопросы больной. Ей нельзя разговаривать, нужно беречь силы, какие остались, чтобы хоть как-то продержаться. Я смотрел на эту женщину и понимал, что в сравнении с ее жизнью, моя прекрасна, понимал, что я просто не имею права опускать руки. Даже она, умирая, не опустила. Мне стало стыдно, и я, оставив несколько поручений медсестрам, вышел из процедурной. Маска затрудняла дыхание, создавая впечатление вакуума в пространстве между ртом и тканью. Мне хотелось снять ее, но это станет возможным лишь ночью, когда мы закончим операцию, и я поеду домой. Сегодня больная раком женщина останется без легкого, вместо которого будет маленький прибор, способный на какое-то время заменить пораженный орган. Сколько она еще проживет? Может быть неделю, а может и день. Хотя даже на счет этого одного единственного дня нельзя быть уверенным. Нельзя предугадать, что с тобой случится завтра, через месяц, будешь ли ты жив и здоров, или сломлен болезнью, которая привяжет тебя к кровати. Вот поэтому нельзя опускать руки. Даже если тяжело. Я никогда не был в церкви, никогда не молился и не верил в Господа. Но теперь, почему-то, мое мнение немного изменилось. Теперь я знаю, что Бог есть, но он безразличен к нам, своим детям. Я столько повидал смертей, мучений, столько раз я слышал молитвы людей с просьбами даровать им хотя бы смерть, но, ни разу эти люди не были услышаны. Мы ходим по земле пустыми, покинутые создателем, с исковерканной душой и разумом. Ходим, думая, как же заставить себя жить. Разве есть в этом что-то божественное? Это слишком мало – просто даровать людям жизнь. Это слишком жестоко потом ее покинуть и наблюдать откуда-то сверху, как что-то темное и разрушающее грызет нас изнутри. Но сейчас я взывал к Богу. Взывал, сидя на кушетке возле операционной и видя, как медсестры включают яркий свет и раскладывают хирургические приборы по своим местам. Взывал, то закрывая глаза, то открывая их вновь и смотря на корчившуюся от невыносимой боли пациентку, ждущую своего часа. Я знал, что меня никто не слышит, что это лишь фикция, но что-то внутри требовательно билось, полное жизни. Сердце. Сердца у всех людей одинаковые. Только вот бьются они у всех по-разному: одни осознанно, а другие вынужденно, и с этим ничего нельзя сделать. Тен во второй раз окликнула меня. Вот и закончена моя исповедь. Теперь мы небольшой группой, вместо высших сил, будем пытаться спасти очередную искалеченную жизнь. Я понял, что человек может надеяться лишь на другого человека. Надеяться же на самого себя самое бесполезное и разрушительное занятие. Мы по своей природе не можем быть одинокими. Ни в горе, ни в радости.

* * *

Женщина скончалась: ее сердце не выдержало наркоза. Реанимировать не было смысла, а даже если и был, то никто из хирургов бы за это не взялся. Слишком сложный случай, слишком безвыходная ситуация. Я почувствовал острую необходимость выбежать из этой больницы, или даже уволиться, бросить все, возможно даже покинуть этот город, страну... Конечно, это лишь слабость, это лишь растерянность, это лишь очередная смерть на моих глазах. Почему я стал таким мягкотелым? Все врачи, кроме педиатров, должны в малых дозах взращивать в себе хладнокровность, потому что только благодаря ей руки у хирургов не дрожат, и скальпель режет там, где нужно, пресекая всю предвзятость. Я сейчас был неимоверно рад, что я не хирург. - Андрей, послушай... – начала Светлана Васильевна, зайдя в мой кабинет. - Я не хочу это обсуждать, извините. – Я уперся руками в стену, искоса глядя в темное окно. - Она совсем плохая была! Четвертая стадия. У нее вместо легких уже был фарш. Мы бессильны! - Но она хотела жить! Она надеялась, что мы дадим ей еще немного времени! А вы просто спустили все на тормозах! Да что с вами такое?! - Ты дал слишком сильный наркоз! – крикнула Тен, но осеклась. Я посмотрел на нее, не понимая, что она вообще несет. Я виноват? - Слишком сильный наркоз? Вы шутите что ли? - Андрей... - Ну, так подайте на меня в суд, раз это я облажался по вашему мнению. - Ты не облажался, прости, я не так выразилась. Я достал мобильный телефон и увидел несколько пропущенных звонков от Никольского и сообщение. Нужно будет ему сейчас же перезвонить... - Светлана Васильевна, извините, я вспылил, это не профессионально. Могу я ехать? – быстро выпалил я, надеясь, что она остыла. - Да, конечно, и ты меня прости, Андрюш. Я тебя оставлю. - До свидания. В сообщении Никольский просил заехать после работы к нему в больницу. Я быстро спустился вниз, решив забыть про эту операцию, про эту женщину, которую больше не удивит тополиный пух в конце мая. Через служебный вход я быстро вошел в больницу, спросив у дежурного, где искать Никольского. - Он на операции, - ответил тот. - Сегодня же не назначено ни одной? – удивился я. - Какой-то несчастный случай. Почти пять часов возятся. - В какой они? - В третьей. Видимо, что-то из ряда вон выходящее, раз Никольский пытался со мной связаться. Обычно он спокоен и сконцентрирован, даже если случай сложный. Я зачем-то заглянул в ординаторскую, и, как оказалось, не зря. На диване валялся скомканный халат Виктора Александровича, а сам он стоял на балконе и курил. Я почувствовал, что меня самого охватывает паника. Нужно узнать, что же произошло. - У нас девочка сложная. Ушакова. – Никольский заговорил, даже не повернувшись. – Попытка суицида. Отказывают обе почки. Что делать, я не знаю... - Доноров не найти? – спросил я, слыша в его голосе отчаянье. - Среди тех, кто пожертвовал в банк органов свои почки, нет ни одного умершего с ее группой. - Запросить у астанинской больницы? Никольский потушил сигарету в старой пепельнице и зашел с балкона, потирая замерзшие руки. - Ты забываешь, что суицидникам не дают органов в принципе. Девочке всего пятнадцать или шестнадцать. Андрей, я не знаю, как буду жить, если мы ее не спасем. – Виктор Николаевич побледнел, глядя на меня. - А родственники? – уточнил я. – Ну наверняка есть ее группа либо у матери, либо у отца. - Нет, Андрей, у нее четвертая отрицательная. При таком раскладе там, скорее всего, вторая и третья. Но проверить наверняка мы не можем, отец в России, а мать на данный момент в Астане. Я ошарашено посмотрел на Никольского. - А с кем девочка живет? - С сестрой. Старшей. Она ее и привезла. - Так нужно у сестры проверить! Шансы велики... - Сам знаю. Но девушка выглядит так, как будто страдает анорексией или еще чем-нибудь. Мы ее откачивали несколько раз. Постоянные обмороки. Сейчас удалось хоть немного ее успокоить. Но про сестру она не знает... - Как же тяжело. – Я сел на стул и постарался встать на место Виктора. Как ему со всем этим справиться теперь? Никольский в этот момент что-то искал в своей записной книжке. Когда он нашел нужную страницу, то просто вырвал ее и протянул мне. - Я могу попросить тебя съездить по этому адресу? - Да, конечно. Что я должен сделать? – я взял листок и внимательно изучил адрес. - Нам нужно подстраховаться. Это один мой давний друг. Он работает в Астане, но насколько я знаю, сейчас он в отпуске. Вот это его адрес, это где-то в Караганде, правда я никогда к нему не ездил, тебе придется потрудиться, чтобы его отыскать. В общем, он должен помочь с почкой, если почка сестры не подойдет. Это будет нелегально, но он мне должен, так что время возвращать долги. Тебе пора ехать. Я на минуту задержал свой взгляд на лице Никольского, решаясь на свой вопрос. - Почему вам так важна эта девочка? Виктор Александрович закурил, прежде чем ответить. - У меня внучке столько же лет. Дети не должны умирать, Андрей. Что бы ее ни побудило наглотаться таблеток, мы обязаны ее спасти. Если организм выдержал, значит, ее время еще не пришло. В кабинет забежала медсестра, и по одним только ее глазам было понятно, что Ушаковой стало хуже. Я рванул к машине. Нам нужно успеть.

* * *

Человек, адрес которого мне дал Никольский, сразу же принялся кому-то звонить, узнав о нашей ситуации. Не смотря на то, что я поднял его ночью, он был собран и полностью отдавал отчет своим действиям. Меня он попросил не беспокоиться и, взяв мой номер телефона, сказал, что я могу ехать в больницу и ждать его звонка. Он ничего не обещал, но, что было в его силах, мужчина делал. Я вернулся в свою машину, сел, открыл окно и постарался успокоиться. Было четыре часа ночи, прохладно и темно. До рассвета два часа. Я ощущал физическую слабость и усталость. Ехать было нельзя. Без кофе я могу уснуть за рулем. А ехать до больницы без малого целых два часа. Я написал Виктору сообщение, затем, заглушив мотор и закрыв окно, я опустил голову на сидение и почти моментально уснул тревожным и неприятным сном. Меня разбудило солнце, нещадно палящее прямо мне в лицо. Я посмотрел на часы. Девять. Пора ехать. На мобильном нет никаких сообщений. Надеюсь, что девочка жива. Нет, что я несу, конечно, жива. Никольский бы сообщил мне, если бы что-то случилось. К одиннадцати я уже был в больнице, но мне никак не удавалось найти Виктора Александровича. Еще и этот его давний друг не звонил! А если у него ничего не получится? А если в донорском банке не найдется нужной группы? В ординаторской его не было, и я поспешил в реанимационное отделение. В одном из коридоров послышался какой-то шум, я присмотрелся и увидел, что кто-то упал в обморок. Мой взгляд уловил Виктора Александровича, который кинулся на помощь к пациентке. Я быстро направился в их сторону, и по мере приближения силуэт этой девушки становился таким знакомым для меня... Она беспомощно лежала на полу, пытаясь встать, но Виктор попросил ее не делать резких движений. Такая хрупкая, бледная, заплаканная. Я что-то спросил, лишь ради того, чтобы обратить на себя внимание. Губы Никольского шевелились, но я не слышал его ответа. Я молил бога, чтобы мои глаза меня обманули, и это оказалась не та девушка, которая одним непримечательным утром проснулась в моих объятиях. Но одна страшная догадка сменилась другой. - Это сестра Ушаковой? – ошарашено спросил я, стараясь не выдать своего страха. Никольский кивнул, помогая девушке встать. Она с трудом держалась на ногах, но что-то заставляло ее бороться. Я подхватил ее под локоть, и наши взгляды, наконец, встретились. Ее пронзительно голубые глаза распахнулись, когда она разглядела во мне того незнакомца, в чьей квартире очутилась, ничего не в силах вспомнить. Она так и не сказала мне, отчего она так рыдала, не рассказала о Павлове. Ничего не объяснив, она просто ушла тогда, оставшись для меня загадкой. Я пытался выцепить Лешу, чтобы узнать хоть какие-то причины его поведения с Ритой, но он словно в воду канул. Все его телефоны были отключены, квартира пустовала и, кажется, в нее уже кто-то вселился сейчас. Павлов пропал. Зато теперь появилась Рита, и у нее в семье произошло такое несчастье. Я крепко держал ее за руку, понимая, что эта маленькая хрупкая девушка только что узнала страшные известия о своей сестре. Я боялся, что она вот-вот сломается, но Рита твердо шла вперед. Я предложил ей отлежаться, но в ее глазах сверкнуло что-то такое, отчего мне стало не по себе. Такой силы я еще не видел ни в ком. Рита изо всех сил держала себя в руках, единственным ее желанием было сдать анализ и выяснить свою группу крови. Она была готова на все ради сестры, словно ее изнутри терзало непростительное чувство вины... Мне сложно было понять, о чем же она думает. Я позвонил в процедурную, а затем повел Риту туда, бережно ее придерживая. Никольский говорил что-то про истощение, нужно сразу же накормить ее, иначе не избежать еще обмороков при таком стрессе. Рита смело протянула руку, когда у нее брали кровь, правда, побледнела еще сильнее. Я сделал шаг ей навстречу, когда процедура была закончена. - Пойдем, Рит. Но девушка, словно не могла пошевелиться, какое-то оцепенение сковало ее по рукам и ногам, казалось, ей даже дышать было тяжело. Глаза заблестели от еле сдерживаемых слез, Рита затряслась, не чувствуя опоры. - Я хочу ее увидеть! – слабо пролепетала она. – Она там умирает... В несколько шагов я приблизился к ней, крепко прижав к себе. - Маленькая моя, все будет хорошо. Девочка... Успокойся. Тише, тише... Я с тобой. Ощущая ее трепетное дыхание на своей груди, ее слезы, ее тепло, я понял, что больше не смогу ее отпустить.