Who we are

Я снова возвращаюсь к мысли, что проще не любить, не хотеть, не знать — не быть самим собой, быть кем-то другим. Пусть унижают другого, пусть бьют и жгут заживо его, но не тебя, ибо тебя просто нет. Есть некто другой, склеенный из боли утраченного и попыток жить заново. Опустошенный и чего-то ждущий.*

      Не понятно, что было легче осознать: её смерть или её воскрешение? Ведь она стояла перед ним, как на ладони. Знакомая и чужая.       После стольких лет разлуки он хотел только прижать её к себе, выдернуть шпильки из волос, заставив их рассыпаться водопадом её по плечам. Обнять и никуда не отпускать. Спросить, почему она ушла.       Но нет, он был настолько поражён, что смог только вытянуть руку, чтобы коснуться её щеки с блеклыми веснушками. Воспоминания о том, как он целовал каждую из них, просачивались в голову. Глаза стремительно намокли, а он понял, что короткие отрывки их совместной жизни – ничто в сравнении с тем, что он видел теперь.       Её улыбка, и он готов был послать к чертям самого себя.       Его губы открываются, но на языке вертится так много вопросов. Почему? За что? Чем он провинился перед ней, что она так долго мучила его своим существованием и несуществованием одновременно?       Элайджа видел, как дёрнулась её рука. Она хотела прижать его ладонь к своей щеке. Не прижала. Не решилась.       Его рука всегда такая медленная? Почему столько времени уходит на простое прикосновение? Ещё чуть-чуть… Совсем немного…       Сиротливая слеза скатилась по щеке. Он никогда не любил её слёзы, потому что для неё рыдания – проявления слабости. А она сильная, не терпящая слабостей. Этим она похожа на его брата.       Подумать только, он женился на девушке, похожей характером на его брата!       Трагикомедия. В конце кто-нибудь обязательно умрёт. Например, его душа.       Его дрожащая рука почти у цели. Давай же…       Нет. Не позволила. Исчезла.       На секунду, нет, на её сотую долю он коснулся мокрой дорожки, оставшейся от слезы. Он смотрит на место, где она только что стояла. Разум твердит: мираж, а сердце предательски замирает. Он поднимает ладонь на уровень лица и отчётливо видит на пальцах влагу.       Она была здесь. Его луна. Она – не иллюзия. Реальна. Жива.       Он не замечает подошедшей счастливой Ребекки. Сам радуется, словно дитя малое. Внутри у него только одно желание: найти любимую любой ценой. Но позже появляются вопросы, на которые он не может дать ответа.       Сжигает письма. В них нет смысла. Они больше не нужны для причинения боли, когда она ходит по одной земле с ним.       Сжимает ленту и приказывает себе кинуть её в камин. Пламя будет сыто их воспоминаниями.       Он не доставит ему этой радости. Прячет её в карман брюк и оборачивается к семье. Каждый из них делает вид, что не видит его слабостей. Для них он навсегда останется непоколебимым и хладнокровным братом. Прячущимся в комнате за чтением писем.       Он уходит к себе в комнату. Не знает, куда деть нарастающую ярость. Она оставила тебя.       Взглядом обводит помещение, но не знает, что ищет. Ушла.       Ставшее грязновато-ржавым пятно гипнотизирует его. Притворилась мёртвой, не зная, каково тебе будет.       Быстрый рывок, занесённый кулак, и штукатурка осыпается на пол. Удары «очищают» стену. Помогают ему. Но она любит тебя.       То ли сил не осталось, то ли слишком много слёз собралось в глазах. Он падает на колени и смотрит на руки.       Из разбитых костяшек неторопливо сочится кровь. И что? Он не чувствует физической боли.       Поднимает глаза вверх. На стене отчётливо видны следы его ударов. Вмятины будто раскрашены кисточкой умелого мастера, использующего только цвет крови.       Он погружается с головой в житейские проблемы. Отвлекается. Но теперь, как бы он ни старался, в молчаливые минуты он не может не думать о ней.       Они снова встречаются. На следующий день. Ему так и хочется спросить: почему не через столетие-другое? Ведь это так просто – убегать. Но не в её стиле. Наверное.       Она стоит к нему спиной. Делает вид, что ничто в этом бренном мире не способно разрушить её псевдогармонию с собой, похожую на тот момент, когда все звуки высасываются из коктейля мира с помощью трубочки, зажатой между пальцами поддатого бога. А потом на землю опадает пепел, и становится понятно, что где-то умерли тысячи, а, быть может, и миллионы людей. Для большинства из них, бессмертных, эта цифра ничего не значит. Зато как она будоражит смертные сердца...       А вот и долгожданные сероватые снежинки медленно укрывают Эстер вечным одеялом смерти. Спи беспокойно, дражайшая мама.       Клаус обнимает Её, приветствуя, словно старого друга, вернувшегося из затянувшегося путешествия.       Почему он позволяет себе забыть о том, что она обманула их? Но разве не Элайджа всегда первый отпускал плохие воспоминания? Она - исключение. Была им всё время, пока он жил. А жила ли она?       Очередной вопрос без ответа.       Но на него он обязательно узнает ответ, также как и на все остальные, что неугомонным ураганом носятся в его голове, не давая заснуть.       Бессонница пройдёт. Со временем проходит всё. Только не она.       Исключение, переросшее в лёгкое помешательство. Лёгкое ли?       Глупо винить только её. Он сам виновен в своей привязанности. Но разве он мог по-другому? Им была дарована вечность для любви. Возможность найти её, несмотря на время. Только что делать, если она с самого начала была рядом? А потом исчезла? Она. Не любовь.       Всё-таки винит.       Ох, как же ему хочется заткнуть голос разума, и он находит осуществление желания в сидении перед камином и размышлениях о том, стоит ли кинуть в скрипучее пламя старинную ленту, ведь она так подходит по цветовой гамме. Сжечь или нет? Здесь нет никакой дилеммы. Выбор между прошлым и будущим.       Он, пожалуй, поживёт своими мемуарами ещё немного.       Причинит себе боль и найдёт ответы.       Сожжет весь город, оставив ленту на главной площади.       Но перед этим он польёт её бензином. Чтобы уж наверняка.       А потом уйдёт в будущее.       Аминь