Who we are

Нет ничего более тоскливого, чем слушать эхо собственных шагов.*

XVII век       Карета, поскрипывая, наконец покинула лес, приближаясь к большому и величественному дому. Она остановилась, не доехав до особняка несколько сотен метров. В этом уже не было нужды…       Густой дым поднимался в закатное небо. Огонь плясал на подоконниках, высовывая свои ручки под последние лучи солнца. Он стремительно пожирал некогда прекрасное строение.       Вокруг стояла вязкая тишина. Лесные птицы не пели, наблюдая. Вот только один вопрос: за чем? Слуги уже не кричали, кровь уже не лилась. Может, они смотрели на разорванные, медленно гнившие тела, что скопились на крыльце?       Дверца кареты открылась, и из неё вышли двое мужчин. Они не двигались. Их тела напоминали мраморные статуи, настолько величественно и холодно они держались. Но где-то на дне их глаз поселилась тревога, понятная только им.       Неожиданно до их ушей долетел слабый женский плач. Он доносился откуда-то из кучи трупов. Приглядевшись, мужчины заметили худощавую девушку в грязном платье. Она сидела на земле и сжимала в своих руках чьё-то маленькое тельце. Служанка неловко покачивалась, убаюкивая мёртвого ребёнка.       Первородные видели достаточно боли и отчаяния, чтобы эта картина их почти не тронула. Они в один шаг настигли порога дома, но ничего не увидели из-за непроницаемой стены огня.       - Он убил всех, - с трудом проговорила женщина, подняв на них свои глаза. Мужчины обернулись, впиваясь ледяными взглядами в лицо служанки. – Майкл убил, - она прервалась и начала хватать губами воздух, заходясь в новых рыданиях.       Лица мужчин вытянулись, и на них начали проявляться эмоции, сменяясь с нечеловеческой скоростью. Они с трудом сохраняли самообладание для того, чтобы не начать крушить всё вокруг.       - Майкл убил твою госпожу? – Никлаус широко раскрыл глаза, дав слезам неверия скопиться в уголках глаз.       Женщина ничего не ответила, только кивнула и, зажмурившись, уткнулась носом в волосы ребёнка.       Элайджа не оставлял надежды на то, чтобы вновь увидеть свою возлюбленную. Он переместился к служанке и коснулся её головы, проникая в сознание.       Его глазам предстал холл дома, ещё до того, как пламя пожрало его. Некоторые слуги сбежались на звуки борьбы, в том числе и эта женщина. Мужчина увидел, как Гвен растянулась на полу. Из уголка губ стекал тонкий ручеёк крови. Её глаза были прикрыты, а на лице застыла безмятежная маска, будто она находилась где-то далеко.       Майкл схватил её и поставил на ноги. Он прижал её к своей груди, поворачиваясь спиной к слугам, так что Элайджа мог увидеть только то, как его отец склонился над первородной и что-то прошептал ей на ухо. Безмолвие ужаса помогло ему услышать чёткие слова Майкла: «Я давно мечтал убить тебя».       Элайджа не успел заметить, как кол появился в руке его отца. Он медленно вошёл в её сердце. Гвен выгнулась дугой, подавив крик. Её кожа приобрела серый оттенок, а тёмные вены медленно расползлись по телу. Не в силах больше смотреть, Элайджа покинул сознание служанки.       Боль, смешанная с отчаянием, распространилась по всему телу, заражая собой каждую клетку. Он запустил руки в волосы, сжимая их и оттягивая.       Скорбь, приносящая за собой агонию, выжигала душу.       Элайджа посмотрел на дверной проём, и крик вырвался сквозь сжатые зубы. Ярость от того, что она не сопротивлялась, позволила себя убить. Она думала, что её жизнь ничего не значила. Она ушла и оставила его одного. Одного. На целую вечность. Наше время       Мужчина рывком присел на кровати. Он прерывисто дышал, борясь с нараставшей паникой. За несколько сотен лет это воспоминание стало его самым худшим кошмаром. Элайджа успокоил мёртвое сердцебиение и провёл рукой по лицу, отгоняя остатки сна.       Откинув простынь, Майклсон встал с кровати и подошёл к столу, на котором стоял графин с виски. Он плеснул себе немного и поднёс стакан к губам.       Жидкость нежно обожгла его горло. Он отнял бокал и посмотрел на дно. Там оставалось совсем немного, но он не мог больше пить. В ночном сумраке напиток приобрёл более тёмный оттенок, напоминая ему Её глаза.       Почему везде, куда бы он ни посмотрел, он видел Её? Почему, чтобы он ни делал, он всё равно вспоминал Её? Почему он не мог сделать что-то, чтобы отпустить Её?       Элайджа нахмурился и поставил стакан на стол. Он вернулся в постель, но так и не смог заснуть.

***

      Утро в Мистик-Фоллс выдалось поистине прекрасным. Солнце, так редко появлявшееся в последнее время, выглянуло из-за туч, напоминавших разлитое прокисшее молоко.       Зажиточные жители маленького городка выходили на крыльцо своих домов, чтобы подобрать газету и пожелать таким же соседям «Доброго утра».       - У меня сегодня тест по химии, – щебетала радостная Лесли, размешивая ложкой хлопья в чашке. Рядом с ней на тарелке лежала пара тостов, к которым рыжеволосая даже не прикоснулась. – Я вчера зазубрила весь учебник. Надеюсь, что справлюсь.       Гвен отвернулась от тостера. Отпив из кружки бодрившего кофе, первородная улыбнулась и присела напротив Ли. Ей доставляло удовольствие наблюдать за девочкой, так сильно похожей на обычного подростка.       - Ты обязательно напишешь его на «отлично», Ли, – Гвен подбодрила девушку улыбкой. – После школы тебе придётся добираться домой самой. Я уеду по делам на несколько часов.       Шатенка краем глаза вгляделась в лицо Лесли, следя за её реакцией. Рыжеволосая слабо кивнула и поспешно захрустела хлопьями, чтобы хоть как-то заполнить резко выросшую тишину. Ли не сомневалась в том, что рано или поздно узнает, что это за «дела». У них не было секретов друг от друга, но Гвен так и не рассказала ей, зачем они приехали в Мистик-Фоллс. Это настораживало, также как и пропасть, постепенно отдалявшая их друг от друга.       Лесли начала новую жизнь. У неё появились друзья, школьные проблемы, казавшиеся такими глобальными, что её не редко бросало в дрожь от очередного теста. Гвен отгородилась от неё. Её поведение стало более отстранённым, чем раньше. Будто что-то окончательно подкосило её истерзанную душу, только-только нашедшую покой в чаще лесов Новой Зеландии.       Первородная незаметно прищурилась и стыдливо поджала губы. Ей приходилось лгать той, что всегда была рядом; той, что безоговорочно доверяла; той, что искренне любила её и не ждала ничего взамен.

***

      Гвен тряхнула волосами, смахнув с них мелкие капельки воды. Утренняя дымка ближе к вечеру сменилась тёмными клубистыми облаками. Девушка оставила машину в паре кварталов, пожелав прогуляться, и попала под дождь. Она плотнее закуталась в пальто, отметив, что нынче стояла не слишком характерная для Америки зима.       Переступив с одной ноги на другую, Гвен поднялась на крыльцо и несильно постучала по двустворчатой двери. Она в тот же момент открылась, и Ребекка одарила её счастливой улыбкой. Шатенка была уверена, что, будь это обычный гость, Майклсон бы даже не снизошла до того, чтобы посмотреть на него.       - Ты немного опоздала, но это ничего, - радостно проговорила Бекка, стянув тонкое пальто с плеч девушки и отдав его прислуге. – Я не говорила братьям, что ты придёшь, так что это будет отличным сюрпризом!       Бекка схватила её за руку и повела в обеденный зал. Горевший взгляд и торопливые движения напомнили Гвен ту маленькую непоседу, коей и была первородная много столетий назад. В детстве Бекка обожала убегать в лес и срывать полевые цветы, сплетая из них венок и вешая его себе на шею, потому что он был слишком большим для её маленькой головки.       - Но ты же сказала, что они хотят, чтобы я пришла, – не поняла Гвен. Желание увидеть её не было основной причиной того, почему она пришла, но интуиция требовала разъяснить ситуацию.       - Они и хотят, - пожала плечами Ребекка, удивляясь, чего тут могло быть непонятного. – Но пригласила-то тебя я.       Они вошли в комнату и почувствовали на себе вопросительно-удивлённые взгляды.       - Присаживайся, – Майклсон указала на пустовавшее место за столом.       Опустившись, Гвен обвела взглядом всех присутствовавших и заметно погрустнела. Её неожиданно поразила мысль, что они уже были никем друг другу.       Она и Ник, сидевший рядом, абсолютно чужие люди. Да, может быть, раньше они и были друг другу дороже всех на свете. Да, может быть, он и хотел даже убить своего брата ради того, что тот не отнял её у него. Но бегущие года меняют всё. В том числе и их. Он больше не тот, не способный дать сдачи мальчишка, нуждавшийся в её заботе и любви. Он вырос. Пусть ему и понадобилась тысяча лет, но он вырос. Возмужал. Она и её любовь больше не нужны ему.       Она и Бекка. Две девушки, которых нельзя представить врагами. Они умели находить нужные слова друг для друга. Умели любить и быть любимыми. Они учились всему этому вдвоём, вместе. Они встречали все преграды на своём пути и разрушали их. Они могли отдать жизнь друг за друга. Но Бекка уже не та маленькая девочка, нуждавшаяся в заступнике перед судьбой и даже семьёй. Она стала Ребеккой. Женщиной, умудрённой годами, замученной и уставшей от прожитых лет. За неё проливали кровь, за неё могли начать войны. И это всё только из-за маленькой и наивной девочки. Ей пришлось слишком рано повзрослеть и увидеть старение мира. Гвен не знала, кто сломал и сделал из неё Ребекку. Майкл, преследовавший её и угрожавший кровавой расправой? Братья, убивавшие любого мужчину, осмелившегося восхищённо посмотреть на их маленькую сестрёнку? Или же неосуществлённые мечты о простом счастье?       Она и Кол. Странные, понимавшие друг друга. Они отлично умели притворяться, становиться безразличными или даже весёлыми, но, стоило им оказаться в одной комнате, как маски летели в тартарары, а боль, отражавшаяся в глазах, заставляла их кусать губы до крови и через силу сдерживать слёзы. Возможно, с ним она была гораздо ближе, чем с Ником. XII век       Гвен стоит к нему спиной, медленно закрывая дверь до щелчка в механизме. Проходит несколько секунд до того, как она разворачивается и с разбега бросается в его объятия, только и ждущие её. Он ничего не говорит, только гладит её по голове и шепчет что-то успокаивающее. Только через несколько мучительных часов она находит в себе силы успокоиться.       - Я не понимаю, что с нами стало, - решает заговорить шатенка, сидя на его коленях. Кол запускает руки в её тёмные локоны и блаженно закрывает глаза, слушая её перетекающий голос. – Мы же не были плохими людьми. Так почему мы стали такими чудовищами? Почему мы не можем остановиться? Почему Ник не может остановиться?! – крик срывается с её губ помимо воли.       Кол крепче сжимает её в своих объятьях и молчит, потому что не знает ответов на эти вопросы. Он ведь и сам чудовище. Сколько раз он видел её разочарованный взгляд, цепляющийся за следы крови на рубахе? Бесчисленное множество. Наше время       Колу больше не нужна её боль. Колу не хочется видеть её слёзы.       Она и Финн. Они находили точки соприкосновения только в том, что не любили свою вторую сущность. Гвен могла понять его, но была слишком занята и в конце концов позволила Никлаусу заколоть его. Он больше не нуждается в понимании. Майклсоны научат его любить семью. Без неё.       Она и Элайджа. Любившие, медленно убивавшие друг друга совместными тайнами и губительной ложью. Сколько раз он скрывал от неё правду? Сколько обманывал? Сколько убивал за её спиной в одолжение семье, не понимая, что тем самым только отлучал Гвен от неё. Потому что она не хотела крови. Она хотела любви, а он хотел семью.       Они все, Майклсоны, неожиданно стали самыми чужими, отталкивавшими и так и говорившими: «Мы научились жить без тебя! Уходи! Ты нам больше не нужна!». А разве не этого она хотела? Не этого так страстно желала? Почему ей было так больно? Почему она всегда думала, что, что бы ни случилось, Майклсоны примут её обратно? Ведь они её семья.       Уже нет. Они семья, вот только не её. Она одна. На всю оставшуюся вечность.       - Зачем вы в этом городе? – не желая, чтобы чувство, будто она одна во вселенной, заполнило её полностью, Гвен решилась перейти к основной части этого вечера: к обсуждению и выяснению информации. – Помнится, вы любили большие города, пышные приёмы…       - Раньше ты и сама обожала танцевать на балах, однако жила в какой-то глуши несколько веков, – улыбнулся Никлаус, отсалютовав ей бокалом. – Я приехал сюда из-за двойника.       - Так, значит, ты?.. – Гвен пробежалась взглядом по его лицу, но не заметила каких-то изменений.       - Именно, милая. Я теперь гибрид. А вот зачем здесь ты?       - Мне нужны Деймон Сальваторе и информация, которой он владеет.       - Позволь узнать цель, – учтиво поинтересовался Клаус.       - Месть.       Гибрид громко рассмеялся, но никто не подхватил его хохот.       - Ты никогда не была мстительна, дорогая, – будто показав, что он ей не верил, Клаус покачал головой.       - А ты никогда не любил захолустья, – раздраженно ответила Гвен и отодвинула стул.       - Ну куда же ты? Наша прислуга так старалась над ужином! – насмешливо крикнул он ей вдогонку.       Девушка нахмурилась и ощутила унижение, сдавливавшее горло. А ведь тогда, несколько дней назад, он показался ей таким знакомым… Но тот человек, открыто издевавшийся, сидевший во главе стола, напоминал скорее психопата со стажем, чем парня, которого она с гордостью называла своим братом.       - Я не голодна, – беззлобно прошептала Гвен, стоя на пороге дома и поправляя пальто, накинутое на плечи. В её голосе действительно плескалась не злоба, а, скорее, разочарование.       Она покинула дом с твёрдой уверенностью в том, что эта семья обречена, также, как и она. Психопат, Лицемер, Наивная Женщина, Предатель, Самоубийца. И она, Жалкая. Отличная партия, только вот она уходит, навсегда негласно покидая Майклсонов.       Гвен останавливается под фонарём и вытягивает руку навстречу свету. Тень падает на её лицо, а столб света, рассечённый её пальцами, падает дальше, будто не замечая этой преграды. Также, как и одиночество. Она пытается его остановить, заполняя себя любовью к Лесли, но даже это не спасает. Оно продолжает наполнять её, не обращая внимания на попытки первородной защититься.       Она думает, что нет ничего грустнее, чем слушать свои собственные шаги, звук которых отскакивает от стен домов. Однако она идёт дальше по пустынной улице.