Ямочки на твоих щеках

      От непрекращающихся возмущений Джоанны не спасает ничего, кроме счёта в уме. Ещё никогда не чувствовала такого сильного раздражения, никогда, за всю свою жизнь. Может, лишь однажды, когда наша единственная на всю школу учительница литературы целый урок пыталась вбить в наши юные и чистые головы простую истину: история не пишется людьми, история — лишь маленький «отброс», редуцированный орган человечества, не достойный такого уж пристального внимания. На самом деле, эта женщина была крайне неприятным человеком и не имела никакого авторитета в моих глазах, но грубить я не могла. Порядки такие. Грустно думать о том, что у нас даже не было нормального учителя: литературу преподавала женщина из лавки, где продавались ленты и изумительные бусины всех цветов и размеров. Даже изредка поглазеть на это чудо было за самую большую радость.       «Семь умножаем на двадцать семь. Девять выносим, четыре запоминаем; два на семь — четырнадцать, да плюс четыре — восемнадцать. Сто восемьдесят девять».       Раковины моллюсков громко хрустят в руках. Отбрасываю одну за другой, стараясь не встречаться взглядом ни с кем из наших союзников, новых и старых. Союзники. Вспоминаю прошлые игры и то, как отчаянно мне не хватало их тогда, как я мысленно молила хоть об одном человеке, способном прикрыть тыл и помочь мне выбраться из той адской мясорубки. Сейчас даже не смогла бы с уверенностью сказать, что лучше, потому что Джоанна медленно выводит меня из себя.       - …а всё из-за неё! — Джоанна грозно сверлит глазами мою спину. Чуть склоняю голову вниз и закатываю глаза.       Моллюски. Счёт в уме. Закатывание глаз. И так по кругу, уже совсем родному и привычному. Пит не сводит с меня глаз, пытаясь засечь момент, когда Сойка вспыхнет. И эта жара… Я чувствую себя словно маленькая груша в период сухостоя, когда каждая капля воды, попадающая внутрь, а не оседающая на теле — за радость. Воздух тяжёлый и липкий, склеивающий лёгкие и просачивающийся через тонкую ткань костюма.       - Что, Китнисс, не надоело глаза закатывать? — шипит девушка. Финник кладёт руку ей на плечо, вероятно, пытаясь усмирить пыл.       Равнодушно пожимаю плечами. Вообще-то, ужасно надоело; кажется, будто они скоро закатятся там, в глазницах, и не вернутся обратно.       - Да не особо, — бормочу, утирая щеку от брызнувших на лицо остатков из раковины.       Джоанна медленно, не по-доброму улыбается.       - Ты ведь знаешь, что я привела этих чокнутых для тебя, правда? — указывает она пальцами на Бити и Вайресс. Последняя, уткнувшись в моё плечо, тихо напевает какую-то незнакомую песенку. Её голова плохо промыта от дождя из крови, под который они попали в одном из отсеков, и мою гортань разъедает от металлического запаха крови.       - Я тебя об этом не просила. Но без них мы бы и на дюйм не сдвинулись в разгадке того, что из себя представляет арена, — я абсолютно спокойна и даже нахожу в себе мужество посмотреть ей прямо в глаза. Глаза у неё красивые, умные и сейчас очень злые. Но не на меня. Я знаю, что она злится не на меня, но от этого раздражения не становится меньше. После моих слов в её глазах снова вспыхивает пламя.       Никто не спешит вмешиваться, кроме Пита. Тот откладывает ковыряния в моллюсках и рвётся дипломатически разрешить наши споры, но я рукой его останавливаю.       - Не надо. Я пойду, пройдусь… Проверю, что там на пляже. Пусть… Пусть она, — киваю в сторону девушки, — меня пока подменит.       - Будь осторожна, — просит Бити. Вайресс, кажется, даже не смущается, когда я забираю из-под неё своё плечо, и поудобнее устраивается у ближайшего дерева.       Прихватив лук и стрелы, иду чуть к востоку от нашего лагеря, заодно нарвав немного листьев. Естественно, проверка берега была лишь предлогом, но я решаю на всякий случай осмотреться. Меня не сильно беспокоит собственная безопасность, но я чувствую на себе ношу той ответственности, которую вдруг взвалили на мои плечи. Как бы там ни было, эти люди выбрали меня в свои союзники, и я попросту не могу их подвести.       Резко останавливаюсь и стою как вкопанная. Наше маленькое море лижет мне ноги. Я вспоминаю о данном себе обещании и пониманию всю ироничность ситуации. Я хочу спасти союзников от профи, но при этом хочу спасти Пита от союзников. Медленно присаживаюсь на мокрый песок, смачиваю один лист и тщательно протираю свою стрелы. Тщетная попытка сбежать от мыслей, разрывающих голову. Время от времени оглядываюсь по сторонам, но, по правде говоря, мне не кажется, что они сунутся сюда, что кто-то из них рискнёт выйти сюда, к воде. Они прекрасно знают, что нас больше, и не станут так рисковать.       Слышу рядом мягкие, тихие шаги и даже не оборачиваюсь.       - Капитулировать — это так не по-твоему, — тихо говорит Пит и нервно смеётся. Поднимаю на него глаза и встречаюсь с его напряжённым и настороженным взглядом.       - Что происходит? — озвучивает он свой немой вопрос.       Я отвожу глаза. Не могу противостоять этой заботе.       - Наверное, — я перевожу дыхание и снова тяну время, проводя листом по наконечнику стрелы, — наверное, я поняла, что не могу убить их. И Джоанну тоже.       Поворачиваю чистую стрелу, и металл в редких лучах уже почти спрятавшегося солнца радует глаз холодным блеском. Пит тяжело выдыхает, будто подтвердились худшие опасения. Совсем невдалеке Джоанна упорно пытается помочь Вайресс нормально отмыться от крови, а Финник чистит за неё моллюсков. Направили-таки её энергию в верное русло.       - Тебе не придётся никого убивать. Это сделаю я, — выдавливает он.       - Почему? — боюсь, что он даже не услышал моего шёпота, и кляну себя за то, что спрашиваю. Не хочу знать ответ, не хочу, не хочу…       - Потому что я не позволю тебе здесь умереть.       - Не говори глупостей, — резко обрываю его и жёстко беру его лицо в свои ладони. В его голубых глазах — вселенская грусть и твёрдость уже давно принятого решения. — Не говори глупостей, мы выберемся, — уже мягче шепчу я и мягко убираю прядь золотых волос с его лба. Он на секунду высвобождается из моей хватки и протягивает мне раскрытую ладонь.       - Это тебе. Нашёл тут, пока ковырялся…       Я придвигаюсь ближе и наконец вижу. Маленькая жемчужина, такая крошечная и будто просящая защиты, лежит на его ладони. Бережно беру её и сжимаю в своём кулаке как самый ценный подарок. Это и есть самый ценный подарок. Не знаю, что такое написано на моём лице, но Пит радостно улыбается. Приятно видеть его таким… обычным. Ищу на своей талии мешочек и прячу там, на самом дне, это маленькое чудо, врученное мне. Будто эта жемчужина и есть жизнь Пита, которую он собрался мне подарить. Только вот у меня на это другие планы.       - Спасибо, Пит. Я её сохраню, — я смущённо улыбаюсь, а он снова расцветает. Теперь в его ладонях моё лицо. Он колеблется, но всё же шепчет:       - Я очень тебя прошу, очень прошу: позаботься о моих. Если вдруг… Если вдруг узнаешь, что они переживают, просто помоги…       Он замолкает и грустно улыбается. Вечер кутает его в своих объятьях, приглушая звуки и смягчая тени.       - Но они не будут. Знаю, что не будут… А твоих родных надо беречь. Подумай о Прим, о Гейле, о маме. Разве ты не хочешь увидеть их, не хочешь быть живой, с ними?       Хочу. Очень хочу, до безумия. Вырываюсь из его рук и резко встаю.       - Ты несёшь какую-то чушь, — сквозь зубы говорю я, пытаясь не сорваться на отчаянный крик. Пит неторопливо встаёт, ничуть не удивлённый моими словами. Только его взгляд становится жёстче, будто он лишь убеждается в правильности принятого решения, и мой милый мальчик с хлебом прячется в его кристальных глазах.       - Я знаю, как будет лучше. Ты любишь их, любишь, — Мелларк пытается взять меня за руку, но я снова вырываюсь и, зло сверкая глазами, делаю от него шаг назад. — Меня не любит никто, — обречённость в его голосе пугает меня.       Мне больно. Отвратительно больно признавать, насколько сильно я хочу жить и как хочу, чтобы жил Пит. Жил счастливо.       - Ты же знаешь, что я люблю тебя.       Пит не отвечает, лишь улыбается и отворачивается от меня. Мне хочется забрать его боль, и в этот момент я не думаю ни о чём, абсолютно. И о последствиях тоже. Я кладу свою руку на его плечо и разворачиваю лицом к себе. Он очень сильно устал; под глазами залегли серовато-голубые круги от недосыпа, а его глаза всё так же ярко светятся.       - Ты же знаешь это, знаешь, так ведь? Что я люблю тебя, — я пробегаюсь пальцами по его шее, очерчиваю линию подбородка. Я дура, я дура, я дура.       Пит смотрит мне в глаза, и кажется, будто это длится целую вечность. А потом целует меня. Вот так просто берёт и целует, будто нет ничего более обыденного, и я забываю обо всём. На это короткое мгновение моя память меня подводит, и я забываю, как отстранила его от себя на расстояние дружбы. Мы жаждем тепла, спокойствия и любви. После ничего не изменится, я понимаю это, но не могу оторваться от его губ.       Его пальцы блуждают по моей спине, и по телу будто пропускают электрический ток. Он изучает изгибы моего позвоночника и мягкость кожи на шее, слегка прикусывая её зубами. Я запоминаю, как тяжело он дышит, когда мои губы теряются на его щеках и снова ищут губы, такие мягкие, тёплые губы…       Если это — большее, что я могу ему дать, если это — самое малое из того, чего Пит заслуживает, я не имею ни единого права лишать его этого.