Ямочки на твоих щеках

POV Финник.       Вы когда-нибудь пробовали плавать под водой, на большой глубине, закрыв глаза и не имея возможности их открыть? В незнакомом месте? В бушующем море, скажем? Если нет, то не поймёте. Не поймёте, каково это — плыть на ощупь, буквально раздвигая руками толщу воды, медленно пробираясь в никуда. Ты не понимаешь, зачем и куда плывёшь, не осознаёшь, где. Просто поддаёшься инстинкту самосохранения, непреодолимому желанию выплыть и… плывёшь. Барахтаешься. А потом кто-то протягивает тебе руку. В этот момент, именно в этот момент ты открываешь глаза и не видишь ничего, кроме руки, спасительной ладони, прорывающейся к тебе сквозь ненастья. И выбор только за тобой. Ухватиться или нет? Продолжить бесполезную борьбу со стихией? Проявить слабость и как можно крепче сжать руку?       Китнисс — та самая спасительная ладонь. А я проявил слабость. И, что ещё хуже, ничуть не жалею.       Китнисс думает, я злюсь на неё из-за смерти Мэгз. Прячется от меня за бестолковыми просьбами «дай ему побыть одному» и постоянно вызывается поторчать в лесу. Не понимает, что так мне не легче, что после смерти близкого человека вообще не часто бывает «легче».       …- После смерти начинается жизнь, — Мэгз мимолётно улыбается и ставит на стол завтрак.       — Ты же знаешь, я не люблю творог, — я отставляю тарелку с запеканкой и делаю большой глоток кофе. Гадость страшная.       — И любишь игнорировать эту тему, — добавляет женщина, неторопливо расставляя блюда. Она не позволяет безгласым делать что-либо за неё, оправдываясь тем, что ещё «недостаточно стара».       — Мне просто не нравится говорить о жизни. Обо всём этом. Об Энни. И не смотри на меня так, словно знаешь меня лучше, чем я сам. Вечное ощущение, будто ты меня… считываешь, — я всматриваюсь в кофейную гущу на дне кружки. — Погадаешь?       — А о чём же ещё говорить, кроме жизни? Разве есть что-то прекраснее её? Удивительнее?       — О да, — я прищуриваюсь, всматриваясь в лицо Мэгз. Она явно заинтересована. – Да, есть. А как же твоя поразительная способность ясно выражать свои мысли, когда рядом нет никого, кроме меня? В остальное время ты предпочитаешь нечленораздельно изъясняться, людей в неловкое положение ставишь.       В уголках её глаз появляются миллионы смешинок, и она по-старчески снисходительно смеётся, словно я ни черта не понимаю в этой жизни. Наверное, так и есть. Мэгз садится напротив, придвигая к себе остывшую запеканку с изюмом.       — Какой же ты ребёнок! И какое прекрасное сердце держишь на замке, — она вздыхает, и я невольно отрываюсь от кружки, глядя на эту уставшую от жизни женщину. Сколько трудностей и горестей вынесла она? В один из вечеров откровений я спрашивал об этом. Поверьте, она умеет «не замечать» нехорошие темы намного лучше меня.       — Финник, не живи так, словно умираешь. Любовь — это не порок и не ошибка, это дар. Так прими его! Да, Энни больше нет. Но это не должно значить, что нет и тебя. Борись! За Китнисс, за вашу любовь, за свободную от прошлого жизнь. Позволь ей увидеть тебя, увидеть таким, каким я тебя вижу.       — Она не любит меня, — я уверенно смотрю на Мэгз, плотно сжав губы. — Я знаю, о чём говорю. Нельзя полюбить человека за пару дней. Такого не бывает и никогда не будет, не мне тебе об этом рассказывать.       — Я бы с тобой поспорила, но не люблю, когда молодёжь проигрывает, — женщина тепло улыбается, и я, не удержавшись, натянуто улыбаюсь в ответ. Тишина обволакивает нас, и это не мешает.       — Чувства… Они либо есть, либо их нет. И дело вовсе не во времени. Просто подпусти её к себе. Перестань кусаться.       — Ты никогда не слышишь мои просьбы, — тяжело вздыхаю я, ловя её недоумевающий взгляд. Кивком указываю на кружку, вопросительно приподнимаю бровь. — Так что, погадаешь? POV Китнисс.       Я стою невдалеке от песчаного берега, прячась в буйной зелени и исподтишка наблюдая за Финником. Противно-тёплая вода в импровизированной чаше медленно покрывается плёнкой из мошек. Я уже потеряла счёт времени. Пит наверняка скоро начнёт беспокоиться, пойдёт меня искать, а значит, мне придётся покинуть это надёжное укрытие. Если бы я могла, я бы тянула время и дальше, снова и снова.       Ноги затекли, и я с трудом поднимаюсь с земли, выплёскивая воду из чаши. Всё равно она уже ни на что не годится. Вставляю в ближайшее дерево трубку и жду, пока вода начнёт стекать. Не жалея воды, хорошенько умываюсь, пытаясь собрать мысли воедино. За последние 24 часа события слишком стремительно сменяют друг друга, и, благо, никто не видит, как моя душа выворачивается внутри наизнанку от бури эмоций. Кажется, скоро я рассыплюсь в пыль. Мгновение — и я снова сижу на земле, впиваясь ногтями в ладони. По телу пробегает нервная дрожь. Впервые за всё время, которое я провела на Играх, едва ли не впервые в жизни я понимаю: я хочу домой. Я хочу, чтобы мама обняла меня, как когда-то в детстве, и пообещала, что всё будет хорошо.       «Всё будет хорошо».       Смешно. В моей жизни уже давно ничего не было «хорошо», так с чего станет хорошо сейчас?       Снова бросаю взгляд на берег, долго всматриваюсь в силуэт Финника, сидящего спиной к лесу. И что-то просыпается во мне, что-то, отдалённо похожее на решительность. Мне даже становится неловко из-за своих пряток.       Но я боюсь выйти. Я боюсь попасться на глаза Финнику и… увидеть ненависть в его глазах. Не услышать от него ни слова. Я боюсь этого, потому что Мэгз умерла из-за нас. Из-за меня.       — Китнисс? — совсем рядом послышался голос Пита. Так и знала, что он не удержится и пойдёт сюда.       — Я здесь.       После недолгой возни передо мной появляется Мелларк, стряхивающий с себя сухие листья.       — У меня всё тело чешется, — жалуется он, в доказательство этому расчёсывая ногу. За всеми самобичеваниями я и забыла про зуд. — Долго ты ещё тут сидеть собираешься? — почему-то шёпотом спрашивает Пит.       — Пока не наберу воды.       Пит закатывает глаза и забирает у меня пустую чашу.       — Спасибо, Китнисс, за воду, она как нельзя кстати, - так, чтобы слышал Финник, говорит он и собирается уходить, но я хватаю его за запястье.       — Прошу, дай мне время, Пит.       — Китнисс, ты не понимаешь? У нас нет времени, — жёстко говорит он, выдираясь из моей хватки. Всматривается в моё лицо и уже более мягко шепчет: — Перестань винить себя во всём. Ты нужна ему сейчас, не я.       Не давая сказать мне и слова, Пит уходит. Я остаюсь сидеть на земле, в растерянности сжимая выводную трубку в руках. Его последняя фраза не выходит из моей головы. Того и гляди, такими темпами останусь здесь ночевать. Одна. Наедине с собственным сумасшествием.       — Пит, ты забыл выводную трубку, — говорю я в пустоту, вставая с земли. Когда-то же я должна была это сделать.       Я нахожу Мелларка совсем недалеко от меня, протягиваю ему трубку. Он смотрит на меня как-то… по-другому, как никогда прежде.       — Очень верное решение, — произносит он, забирая вещь, и еле ощутимо сжимает мои пальцы. Не знаю, к чему относятся его слова, но Пит продолжает: — Он… Она, трубка выводная, в смысле, нужна тебе… Я отдам, потом, пусть будет лучше у тебя.       Каким бы ярким ни было небо, его глаза красивее. Нежнее. Его глаза вселяют надежду на что-то «хорошее», а его так мало было в жизни!       Я улыбаюсь, набираю побольше воздуха в лёгкие и выхожу на берег. Солнце неприятно напоминает о зуде, и я, стараясь не чесаться, пробираюсь по вязкому песку. Финник всё ещё сидит. Там же, где и раньше. По-моему, он даже не двигается. Лёгкие волны набегают на берег, омывая его ноги.       Неслышно сажусь совсем рядом. Наши плечи почти соприкасаются.       — Я думал, ты совьёшь себе в лесу гнездо, — хрипло говорит он, не открывая глаз. — Ты же Сойка.       — Сойки не живут в таких лесах.       — Да? — Финник резко распахивает глаза и поворачивается ко мне. Буравит взглядом, проверяя на прочность. Наш разговор продолжается на уровне взгляда, далеко уходя от птиц. Мне очень хочется отвернуться, но я, вспоминая о своём недавнем наплыве решительности, отвечаю:       — Да. Такие леса им не подходят.       Таких зелёных глаз не может быть в природе. Лучи искусственного солнца теряются в его волосах, и меня одолевает странное желание зарыться в них пальцами. Наверное, они очень мягкие, как у маленьких детей. Как у моей Прим.       Что-то такое сквозит в моём взгляде, что Финник отворачивается первым.       — Это море? — не выдерживая тишины, спрашиваю я. Одэйр хмыкает.       — Нет, лишь жалкое подобие. Но мини-волны шумят почти как настоящие, только намного тише. Самое мощное и непредсказуемое зрелище — морской шторм, — парень погружается в воспоминания, чуть прищуривая глаза. — Когда-нибудь ты увидишь и поймёшь, о чём я говорю. Просто представь себе. Тёмные, серо-зелёные, сине-зелёные волны, разбивающиеся о берег. Необузданная сила, сметающая всё на своём пути. Многие моряки, не справляясь со стихией, погибали в открытом море. Поэтому многие боятся его, боятся… непредсказуемости. Но море прекрасно. Оно знает много тайн и умеет хранить их. Оно чувствует людские души. И никогда не предаёт.       Моё воображение неустанно работает, рисуя передо мной яркие картины. Хочется попросить Пита нарисовать море, дотронуться до него хотя бы на холсте. Финник протягивает руку, и маленькая волна поглощает её, скрывая за слоем пены. На лице парня появляется подобие улыбки. Не могу удержаться и сама тяну ладонь к воде, пытаясь понять, почему она так притягивает Финника, пытаясь увидеть в ней больше, чем просто жидкость.       — Почему ты доверилась мне? — вдруг спрашивает он и снова поднимает на меня голову. Топит в океане своих глаз.       — Ямочки, — просто отвечаю я.       — Какие ямочки?       Я улыбаюсь и дотрагиваюсь пальцами до его щёк, как раз там, где при искренней улыбке расцветают ямочки.       — Вот эти. Ямочки на твоих щеках, — объясняю я и улыбаюсь сама.       — То есть, получается, за твоё доверие я должен благодарить их? — не сдерживая улыбки, интересуется Финник.       — Получается, что так, — я, почему-то смутившись, опираюсь на ладони, запрокидываю голову и закрываю глаза. Вместе с лёгким шумом волн ко мне приходит долгожданное спокойствие.       — Финник, — через какое-то время зову я его, — прост…       — Не говори ни слова, — прерывает он. — Прекрати. Ты собираешься извиниться за то, что мы живы. И Мэгз… Полагаю, она сделала это осознанно. Так что, не надо.       Парень смотрит куда-то вдаль. Мне хочется вырубить злосчастные камеры, которыми напичкана Арена, и обнять его. Положить голову на его плечо и шептать тайны настоящему морю. Лечить его душу, разрушать бетонные стены, за которыми он так часто прячется. Ужасно хочется. Но я беру его за руку. Наши пальцы, холодные от воды, переплетаются, согреваются, и я чувствую, что только так мы сможем выстоять в шторм.