Ямочки на твоих щеках

POV Финник.       Я стою и, улыбаясь, долго смотрю вслед темноволосой девушке, хотя двери за ней уже давно закрылись. Сколько ей лет? Семнадцать? Восемнадцать? Улыбка медленно сползает с губ, будто её там никогда и не было. Разворачиваюсь спиной к выходу и неторопливо подхожу к самому краю крыши.       Я не знаю, что мне делать. Я впервые не знаю, что мне делать.       Я должен убить Китнисс. Вонзить свой трезубец в её тело. Наблюдать за тем, как жизнь покидает её, как вместе с тем исчезают её мечты, желания. Её маленькая история. Такое ощущение, что чья-то невидимая рука, беспрепятственно ломая мои хрупкие рёбра, пробирается к самому сердцу, до боли сжимая его, чувствуя, как оно пульсирует, и пытается, изо всех сил пытается вытащить его, причиняя максимум невообразимой боли. И это происходит каждый раз, когда я думаю о её смерти. Губы исчезают, стираются в тонкую линию, бледнеют, теряя свою привычную глубину цвета.       Я не знаю, что мне делать. Впервые после смерти Энни я что-то чувствую. Это удивительно. Я всё ещё помню пляшущие языки дикого огня в её волосах, помню запах печёных яблок, которым была пропитана её молочно-белая кожа, и её лёгкую поступь. Я помню, как умирал вместе с ней, медленно распадаясь на крошечные кусочки, тлел, словно догорающая свеча, и умолял её остаться. Я помню, как не чувствовал ничего, кроме слепой ярости и горькой обиды на безжалостную Судьбу.       Медленно сажусь и провожу рукой по шероховатой поверхности крыши. Лицо перекашивает гримаса привычной, въевшейся в каждую клеточку боли. Мелкие камушки впиваются в ладонь, не отрезвляя и не возвращая в реальность. Кажется, я знаю, почему. Я как безнадёжно больной: точно так же давно и точно так же безнадёжно потерялся в собственной тоске. Погряз в ней по самую шею. Может, утонул с головой. В любом случае, это не самое приятное ощущение.       Теперь всё изменилось. Я чувствую тепло, пробегающее слабым зарядом по самым кончикам пальцев. Я чувствую, как, гулко стуча, рвётся на свободу сердце. Я понимаю, чего хочу: хочу чувствовать до самого последнего мгновения моей жизни, какой бы короткой она ни была, жадно вдыхая отказывающимися работать лёгкими драгоценный воздух. Руки непроизвольно сжимаются в кулаки, оставляя на ладонях красные полумесяцы.       Я не знаю, что мне делать. Я понятия не имею, как так получилось, что я теперь с ума схожу, когда смотрю на эту девушку - без – будущего, видя в её аспидно-серых глазах отражение своего собственного, спрятанного за семью печатями, страха. Я забыл о нём сегодня всего на мгновение, когда снова чувствовал это покалывание в самых кончиках пальцев, поглаживая девушку по голове. От неё пахло изюмом и ещё чем-то до боли мне знакомым, таким неуловимым, что я так и не смог понять, что это за запах.       Она возвращает меня к жизни, даже не подозревая об этом. Смеётся над моими глупыми шутками, шутливо хмурится и грозно сводит брови, отчего как-то странно и мило морщится её нос, громко вздыхает и смотрит на меня взглядом «изрежу-тебя-на-маленькие-кусочки» … вот и всё. Это всё, что ей требуется для того, чтобы я находил в ней необходимое тепло. Ту надежду, которую у меня отняла Судьба. Ей не требуется больше ничего для того, чтобы я значительно реже брал в истёртые ладони очередной кусок потрепанной верёвки и начинал вязать узлы. Однажды, проводя очередной мастер-класс по стрельбе из лука, она увидела мои ладони. Это произошло как-то нечаянно: она просто яростно добивалась от меня сосредоточенности и схватила за руки, желая самостоятельно вложить в них лук. В тот день мне было слишком тяжело, и я не смог удержаться, иначе сорвался бы на ком-то живом. Проще терзать ни в чём не повинную верёвку. Она лишь мельком увидела их и быстро окинула меня взглядом, будто я неуравновешенный психопат с наклонностью к самоубийству, ей-Богу. А потом посмотрела мне в глаза. Вот так просто. В этот самый момент я понял, что не один. Что она понимает меня. Без лишних вопросов, без поисков ответов. Понимает, лишь взглянув на меня, словно мы одни в целом мире знаем страшную тайну. Почти сразу после этого тренировка закончилась. Я не знал, почему, но догадывался: не очень-то приятно бередить старые раны. Особенно неприятно, если они вовсе не старые.       Пальцы натыкаются на холодный металл, затерявшийся где-то в бездонных карманах. Достаю побрякушку и подставляю на свет: тонкий золотой браслетик, весело звякнув напоследок, безжизненно опадает на моей ладони. Брови сводятся у переносицы, собирая по всему лицу миллионы крошечных морщинок, а губы, ещё больше побелевшие, практически пропадают с лица.       Я знаю, что мне делать. Наконец-то знаю. Уверенно накидываю безделушку на запястье и защёлкиваю несложное крепление. От принятого решения где-то внутри зарождается приятное тепло, лениво распространяющееся по всему телу. Я больше не чувствую эту проклятую безнадёжность, ухмыляющуюся мне. Быстро появившиеся морщинки так же быстро пропадают, возвращая лицу привычную безмятежность. Снова смотрю на браслет, радостно покачивающийся на моей руке. Губы растягиваются в лёгкой полуулыбке.       Я собираюсь подарить этой девушке своё будущее.