Реальность-сон

***

Секунду они молча стояли напротив друг друга. У него чуть дрогнули губы, и первым не выдержал ее друг, приняв это за ухмылку. — Слушай, ты, герой дешевых женских романов, пока ты тут развлекаешься, бухаешь и бегаешь по любовницам, наша с тобой — увы, общая — бывшая девушка превращается в иссохший скелет и с каждым днем все больше тает, как снег на солнце. А твоему гребанному Чувству Собственного Величия даже в голову не приходит, что тебя могут так сильно любить. Она даже не признаётся в этом, просто молчит. Знает, что бесполезно ждать чего-либо от такого… — он запнулся, поняв, что переходит на личности. Он молча слушал монолог, губы помимо воли скривились в усмешку. — Но нет, как же! Прийти и просто побыть рядом, чтобы она немного успокоилась, и смогли, наконец, подействовать лекарства — это слишком сложно, это же нужно в Москву ехать! Позвонить — тем более, ты ж даже к домашнему не подходишь, не иначе как занят изобретением новой системы для увеличения величины головного мозга посредством лечебного секса, с обязательной эмпирической проверкой! — Ты не знаешь, о чем говоришь! — почти выкрикнул он, не сдержавшись. — Не лезь в мои дела, тебя никто не просил! — Это уже не только твое дело! Бездействие в обстоятельствах, угрожающих жизни, карается законом! А потом можешь делать все, что хочешь, хоть стрип-бар организовать, ты-то полон сил, энергии, здоров… — Мне осталось жить месяц!.. — Эту фразу услышали все заходившие в это время в комнату друзья, привлеченные шумом скандала. Повисла тишина. Он с перекошенным от боли и ненависти лицом оглядел присутствующих, прошел мимо посторонившихся приятелей к входной двери, вышел на площадку. Щелкнул зажигалкой, промахнулся, выронил ее из руки. Та провалилась между перил лестницы и, долетев до первого этажа, с негромким треском разбилась. Он присел на корточки и закрыл лицо руками. Больше всего он ненавидел предстоящие утешения. Однако, вопреки ожиданиям, притихшие и погрустневшие друзья не спешили кидаться с расспросами, а оставили его наедине с самим собой. Через некоторое время дверь снова гулко ударилась об косяк и опять стихла. Он не пошевелился. — Без шансов? Виновник его вынужденного признания присел рядом. Он проигнорировал вопрос. — Зря ты так. Мы могли бы помочь… Он все так же молчал. — Она поймет… Он резко поднял голову и взглянул на собеседника. — Она не должна ничего знать. Пусть думает, что я подлец, бабник и пьянь. Расскажи ей, что я обозвал ее в разговоре бесполезной дурой. Или никчемной малолеткой. Или лучше… — Твоя мать не знает? Он достал сигареты и жестом попросил зажигалку. Здесь падать ей было некуда. — Ни мать, ни сестра. Догадываются только. Кусочки паззла наконец сложились. Испуганная реакция в ответ на угрозу рассказать матери, постоянные загулы, нежелание с кем-либо разговаривать… — Извини, не ожидал. Он махнул рукой, прочертив в воздухе дорожку из сигаретного дыма. — Теперь уже неважно. «…But there’s no sense crying over every mistake. You just keep on trying till you run out of cake…», — мелодично запульсировало в голове. Да, самое оно, учитывая, что «тортик» неумолимо заканчивается, невесело подумал он под продолжающую крутиться мелодию из старой игрушки. С некоторых пор он ее почти ненавидел, особенно первую часть с привязавшейся оттуда песенкой. Зато со второй его ничего не связывало, кроме пары любимых моментов. The cake is lie.

***

Сквозь неплотно занавешенное окно ярко светило солнце. Стекло раскалилось настолько, что на нем можно было жарить мясо в сковородке. Правда, мясо пришлось бы прибивать ко дну, чтоб не вываливалось. Все летние майки и юбки, из которых она, казалось, безвозвратно выросла, пришлись ей теперь как раз впору. Вот только носить их было некуда. Хотя нарядные вещи и раньше использовались редко. Она спряталась от солнечных лучей за штору и задумчиво принялась выдергивать из нее нитки, распушив один край. Мама еще вчера уехала домой, чтобы привести себя в порядок; сегодня она, должно быть, работает, вспомнила она. Значит суббота. Или воскресенье. Но точно не понедельник. В соседней палате из телевизора доносились обрывки «анекдотов из жизни», перемежаемые характерным задорновским «можно дальше не договаривать» и смешками аудитории. Она закрыла глаза. Сосчитала до двенадцати — столько раз обычно нужно было произносить во время молитвы слова «Господи, помилуй». Она больше не считала себя христианкой и в Бога не верила, но привычка осталась. Вера, впрочем, тоже, но не помноженная на бесчисленные обряды и запреты. Ведь, наверно, нужно что-то другое? Для верности еще раз прогнав в уме несколько цифр, она аккуратным движением вытянула трубочку с питательной жидкостью из катетера на сгибе локтя. Показушно-резко выдергивать ее, что называется, «с мясом» она не стала. Во-первых, вопреки расхожему мнению среди ее друзей и родственников, собственной смерти она не желала. Жить хотелось, и даже очень. Вот только пронзительный крик души «Дай мне жить, так как я хочу! Если нет — убей, мне здесь тесно…», придуманный Маргаритой и воплощенный в жизнь арийцами (никакого отношения к Гестапо не имеющими), помогал понять всю безысходность ее ситуации. Во-вторых, спасут. Смысл. Одновременно с размышлениями она плотно закрыла клапан на катетере и примотала его понадежнее кусочком пластыря, чтобы иголка не вывалилась из отверстия в вене. Весьма удобно.