Реальность-сон

***

Дождавшись глубокой ночи, она тихо подошла к двери в палату и выглянула наружу. Никого. Бесшумно выскользнув из привычной обстановки в наполненный разнообразными запахами и шорохами коридор, она прислушалась. Полночь миновала, и хотя под дверями некоторых одиночных боксов горел свет, большая часть обитателей уже спала. Если бы кто-то посторонний ее увидел, то не обратил бы никакого внимания. Худая — наконец-то худая, с отстраненной и почти не чувствующейся радостью подумала она, — девушка в лиловом халате поверх голубой футболки и коротких серых лосин, уверенно шагающая по направлению к туалету. Ей вспомнились бессонные ночи в ее первой больнице, когда она в задумчивости бродила по пустым коридорам, размышляя и просто наслаждаясь одиночеством. В то время оно еще не приходило к ней липкой захлестывающей все внутренности пустотой. В грязном общем туалете было тогда одно бесспорное преимущество — широко распахивающееся окно. Ночные запахи земли и непрерывный стрекот действовали умиротворяюще. Но теперь у нее был иной маршрут, нежели простая прогулка между двух выбеленных стен. Хотелось совершить какое-нибудь безумство, заглушив новыми ощущениями обрывки повторяющегося сна, в котором худой изящный брюнет извивался, закатывал глаза и приглушенно стонал; ее злило, что она не может понять, плохо ли смутно знакомому брюнету или же он просто втихую мастурбирует под одеялом пока все спят. На масштабные безумства просто не хватило бы ни сил, ни времени, размышляла она, спускаясь на первый этаж отделения. Ночная медсестра тоскливо рассматривала какой-то журнал. Она спокойно прошла мимо нее; та даже головы не повернула. Она знала, что выйти на улицу ей не дадут ни при каком раскладе, и спокойно прошла в противоположный конец коридора, где был туалет. Скривив потресканные губы в улыбке, она потратила всего пять минут на то, чтобы перебраться по другую сторону окна. Земля под ногами мягко спружинила, и она покачнулась, однако удержала равновесие. Обойдя по кругу место своего пребывания в течение вот уже второго месяца, она наткнулась на забор. Но когда это могло остановить прошедшую через испытание забором на платформе Ленинградская своенравную девчонку? Кивнув в такт мыслям, она с третьей попытки ощутила себя по ту сторону забора. Слегка мутило, но она надеялась, что сильный ветер, безраздельно хозяйствующий над пустынной дорожкой, освободит ее от этого ощущения.

***

Сказать, что ему было плохо — значит ничего не сказать. Больше всего хотелось закрыть глаза и сдохнуть. Но под закрытыми веками будто бы начинало корчиться и скалиться неуловимое существо — каждый раз, когда он пытался скосить глаза, чтобы рассмотреть собственный глюк, существо с писком обращалось в горсть цветных искр и испарялось. Он застонал, провел чуть влажным от пота лбом по подушке, перевернулся на спину и открыл глаза. Комната пришла в подобие равновесия. Взгляд уткнулся в часы с обратным ходом. Пятнадцать минут четвертого. «Все прежние пути слились в один. Час до рассвета — время умирать!..» — вспомнилось-прозвенело в ушах, голове, противным привкусом ржавой воды переместилось в горло; ему показалось, что даже кровеносные сосуды натянулись в жесткие струны, грозящие прорвать тонкую кожу. В следующую секунду его словно вывернуло наизнанку. Пальцы скребли, сминали, выдирали из-под судорожно выворачивающегося тела простынь; он резко дернул ее и, не удержавшись, скатился на пол. Лихорадочно, чувствуя адский холод, завернулся в кусок ткани и прижался спиной к дивану, потому что сил доползти до выброшенного на другой конец комнаты одеяла уже не было. Но больше всего он боялся задохнуться собственным хриплым дыханием, вылетавшим из искривленных губ и складывающимся в звук ее имени… Две угасающие мысли. Мать опять найдет утром на полу. И с каких это пор… «А мы еще не верили слезам, и нам казалось — мы сумеем встать. Но кто-то наверху закрыл глаза, нас оставляя ждать… и умирать…»