Реальность-сон

***

Плинк-плинк-плинк… Его мать, очень молодая и красивая женщина, сидела в кресле и вязала кофточку для урока труда в школе. Мелодично и методично звенели спицы. Он возился с машинкой на полу около ее ног, впрочем, делая это тихо и не мешая матери. Сестрица, успев испортить брату любимую машинку, у которой теперь заедало колесико, умотала гулять с подружками. Плинк… Плинк… Плинк… Темп соприкосновения спиц друг о дружку замедлился, не отрываясь от попыток заново приладить увечное колесико, ее маленький сын подумал, что мама засыпает, и приготовился проскользнуть на кухню за чем-нибудь вкусным. Плинк… Плинк… Колесико жалобно тренькнуло у него в руках при попытке надавить сильнее и закрепить на нужном месте и развалилось. Рыдания были бы совершенно естественными, однако он просто молча крутил в руках испорченную игрушку и тихо сопел от обиды. Плинк… Он не выдержал и поднялся, чтобы забраться к матери на колени и рассказать о своем несчастье. Порывисто обняв маму, он в ужасе почувствовал, как объятия смыкаются вокруг холодной пустоты… Он резко открыл глаза и попытался вспомнить, что произошло… Почему его руки сжимают что-то холодное и железное, а сам он не может пошевелиться. Скосив глаза и разглядев собственные забинтованные руки, лежащие на металлическом каркасе больничной койки, он понял, что все еще находится на этом свете. Память возвращалась кусками, как будто приходилось отколупывать с тетради старую замазку, для того, чтобы разглядеть, что под ней было написано. Плинк… Звук был вполне реальным, что заставило его выбросить из головы картинку из своего детства, прислушаться и оглядеться. Тихо… тихо… тихо… Плинк!.. В раковину, стоящую около противоположной стены, сорвалась капля с неплотно закрытого крана. Он мысленно рассмеялся и вдохнул пропитанный хлоркой и лекарствами воздух, тут же скривившись от ощущения, что по трахее вместе с воздухом движется кусок стекла, по мере продвижения распадаясь на мелкие тысячегранные осколки, вспарывающие острыми гранями изнутри беззащитное горло. Капля — он чувствовал — висела на кончике крана и отвратительно-медленно собиралась упасть. Это сводило его с ума — ведь он ничего не мог с ней сделать, пока кто-нибудь не придет. Чертова капля. Чертова больница. Чертова жизнь. Наконец эта мерзавка «решила» осчастливить его своим окончательным падением, сорвалась и словно разбилась вдребезги сразу в трех местах пространства: у него в ушах, в горле и внутри головы, услужливо отколупывая еще один слой замазки… …Он до сих пор был уверен, что человеческих сил не хватит на то, чтобы голыми руками разбить стекло, толщиной в ладонь. Впрочем, он также был уверен, что в момент, когда под его непрекращающийся утробный вой на одной низкой хриплой ноте, которому он обязан ощущением в лохмотья разорванной гортани, он всаживал уже ничего не чувствующие костяшки пальцев в зеленоватый сумрак трескающегося и крошащегося стекла, он не был человеком… — Плинк! — Оглушительно раздалось со стороны раковины. Он мысленно досчитал до десяти. Потом до двадцати. Глухо. Если бы эта водяная тварь выбивала свой ритм через определенные промежутки времени, было бы проще перестать обращать на нее внимания, а так получается, что… — Плинк-плинк, — какого черта вообще ты меня перебиваешь, дурочка. Я могу вот сейчас встать, и ты умрешь навсегда. Злорадные мысли скомкались в голове в шарик черновой бумаги, когда он вспомнил, что было в прошлую его попытку подняться вечность, почему-то сжавшуюся до размеров двадцати минут, назад. Теоретически ему не запрещалось вставать без посторонней помощи, ведь у него были целы все конечности, а капельницу с питательным раствором можно было двигать. Другое дело, что мозг практически постоянно отказывался посылать телу нужные сигналы, общаясь с ним чем-то вроде азбуки Морзе, но каждое сочетание символов которой могло означать что угодно и менять значение по ходу дела. То, как он это ощущал, — все та же липкая фиолетовая замазка в мыслях, памяти, желаниях и потребностях, только соскрести ее в нужный момент было совершенно нереально, поскольку эта субстанция была ему неподконтрольна. Хочет — показывает какое-то свое кино, хочет — начинает крутить в хаотичном потоке воспоминания, не соблюдая хронологию и спаивая между собой совершенно разные их куски. Хочет, но в последнее время редко, — включает в его голове собственное радио и крутит песенки. Впрочем, своей голову он не ощущал. Как в восьмой Винде название «Этот компьютер», судя по всему принадлежащий не хозяину, а самой Винде. Вообще его мозг вел себя примерно так же, как эта чертова капля, и именно этим она бесила просто неимоверно. Ну что, набралась уже? Ведь прошла очередная вечность, отчего-то снова уменьшившаяся и уложившаяся в сотую долю секунды. Молчишь? Посмотрел бы я на тебя, как ты будешь, стремительно теряя свой облик, растекаться по холодной безразличной раковине… Сознание уцепилось за слово «посмотрел» и унесло его туда, где он стоял и смотрел, вглядывался в проступающее отражение странного и страшного полускелета с торчащими в разные стороны патлами волос на голове, наполовину неаккуратно, клоками выбритых и открывающих взгляду свежие шрамы, наполовину просто выпавших. Он был без очков и, наверное, поэтому целую минуту не мог сообразить, что делает странный человек у него за окном на третьем, вообще-то, этаже. Лишь когда странная фигура чуть наклонилась вперед, чтобы получше рассмотреть, до него начало медленно доходить понимание, что этот кошмарный субъект отражается в окне. То есть это он сам… По началу он колотил по стеклу молча, желая только одного — уничтожить. И больше никогда не видеть. Момент, когда он сорвался в полухрип-полувой, вероятно, наступил при осознании, что его отражение исчезнет, а он останется здесь еще на целую новую вечность…