Шёпот в темноте

      Эрза медленно сделала шаг назад. Тихо скрипнула половица. Джерард вздрогнул и замер. Ей отчаянно хотелось броситься прочь, но ноги словно приросли к полу. Тот обернулся, во взгляде его так и сквозила напряжённость. Увидев её на пороге, тот заметно расслабился и, поймав за руку, втянул в комнату, прикрыв дверь.       — Ты одна? — шёпотом поинтересовался Джерард. Эрза кивнула.       — Кто знает, что ты здесь?       — Никто, — прошептала она в ответ. — Что ты здесь делаешь?       — Ищу кое-что, но, похоже, я опоздал.       — Кое-что?       — Послушай, Эрза, это очень важно. Я уверен, что Карл не покончил с собой. Его убили. Мне довелось видеть людей, которые собираются совершить самоубийство. Карл знал что-то. Возможно, знал даже, кто убил Франсуазу, потому его и убрали до того, как он смог бы это доказать. Помнишь, он забрал что-то с болот в жестяной коробке? Эрза вновь кивнула, испытав облегчение от мысли, что её сомнения в отношении Джерарда были ошибочны.       — Я надеялся отыскать ту, полагая, что там найдутся ответы хотя бы на часть вопросов, но кто-то опередил меня.       — И что теперь? Как нам узнать, кто убийца?       — Теперь остаётся только подозревать всех и каждого, если это не дело рук Беатрисс или Джека, значит, в доме есть кто-то ещё. Первым делом нужно убраться отсюда и отыскать новое укрытие. И уже потом придумать, что делать дальше. Согласна?       — Да.       — Тогда забирай свои вещи и жди меня у запасного выхода, что ведёт в сад. Дверь там должна быть заперта только на щеколду изнутри. Я заберу свой рюкзак, там остались спички и фонарик, пара банок тушёнки, не факт, что нам удастся отыскать все эти вещи в ближайшее время. И поторопись.       Эрза убедилась, что коридор пуст, и только после этого направилась к лестнице и спустилась на первый этаж. Дверь в её комнату была распахнута настежь. Она мысленно выругала себя за то, что до сих пор не перенесла свои вещи в комнату Джерарда, но вчера это совершенно вылетело у неё из головы.       Эрза медленно приблизилась к раскрытой двери и прислушалась. Изнутри не доносилось ни звука. Она заглянула внутрь. Комната была пуста, лишь валялся на кровати её раскрытый рюкзак. Она не была уверена, что сможет определить с первого взгляда, что именно пропало, но догадывалась, что не досчитается мотка верёвки.       Времени на размышления и догадки не осталось. Эрза подхватила рюкзак и, закинув тот на плечо, поспешила к запасному выходу. Дверь действительно была заперта на щеколду. Стараясь не шуметь, она сдвинула в сторону задвижку и толкнула ту плечом. Вопреки ожиданиям, та не открылась. Эрза навалилась всем телом, но это не произвело должного эффекта. Дверь явно была заперта на ключ. За спиной у неё раздались шаги.       — Заперто, — негромко сообщила Эрза.       Что-то вонзилось ей в шею. Перед глазами расцвели чёрные пятна, голова пошла кругом. Пальцы на дверной ручке разжались сами собой. Так и не рассмотрев лица подошедшего, она медленно сползла по стене на пол и потеряла сознание.       В комнате царит полумрак. За густыми тенями в углах не удаётся рассмотреть витиеватые завитушки на обоях. На старом скрипучем диване обивка местами протёрта, но ворсистый плед — отличная маскировка. Мать собиралась выбросить старую мебель, но отец планировал перетянуть диван и кресла, отдать на полировку столик и три тумбочки. Теперь они стоят, собирая пыль, в отцовском кабинете. После его смерти мать заперла тот на ключ и запретила туда заходить. Вот только всё изменилось с тех пор, как в доме объявился самозванец, назвавшийся новым хозяином.       На старом диване с резными ручками её дожидается новое платье. Открытое бальное с юбкой-колоколом, рукавами-фонариками, тугим корсетом и глубоким декольте. Реже пышное с ажурными рукавами до локтя, длинной юбкой, собранной складками, украшенное тяжёлыми атласными лентами. Иногда строгое с тугим жакетом, застёгивающееся под самое горло, с ажурным жабо и длинной прямой тяжёлой юбкой.       Он, как и обычно, сидит в кресле. Его грузная фигура плохо различима в полумраке. Свет выхватывает из сумрака лишь носки лаковых туфель. Она закрывает за собой дверь, потому что знает: темнота — её единственный друг. Пока вокруг темно, она в безопасности. Единственным источником света остаётся распахнутое настежь окно и холодный лунный свет в том.       Луна безучастна к её горю, той безразлично её существование. Она лишь отражается бледным призраком на оконном стекле, слегка разгоняя сумрак. Тонкие шторы вздрагивают от дуновения ветра. И она всякий раз вздрагивает вместе с ними, ощущая прохладу на коже. Прикосновения ветра ей не противны. Тому она позволила бы ласкать своё тело и с радостью осталась бы с ним наедине до самого утра в холодном полумраке.       Она медленно идёт вдоль дивана, чувствуя на себе его взгляд. Он следит за ней неотрывно, жадно наблюдает за каждым движением, за мельчайшим жестом. Его глаза уже привыкли в темноте за час сидения в полумраке. Она касается резной ручки дивана, ощупывая каждую царапинку. Она кропотливо изучила каждый миллиметр этих старых деревянных ручек, изо всех сил стараясь не сойти с ума. Она стягивает с себя привычную одежду, оголяя кожу перед жадным взглядом. Оставшись нагой, она медленно тянется к новому пахнущему магазином платью. Чужеродному, грубому, колючему.       Ветер раздувает шторы, скользит по коже, заставляя мурашки бежать по спине. Она терпит его прохладные касания. Она могла бы терпеть их вечно. Терпит до тех пор, пока каждый волосок на теле приподнимается, а нижняя челюсть начинает дрожать. Только тогда она медленно надевает новое платье.       То царапает кожу, цепляется, липнет и льнёт, словно вторая кожа. Душит корсет, колет нежную грудь, сдавливает бока. Длинная юбка стесняет движения, мешает нормально двигаться. Рукава бесполезными лоскутами вьются вниз по рукам, трепещут от дуновения ветра, неприятно щекоча.       Она — пленница без надежды. Не будет освобождения. Неоткуда ждать помощи. Никто не поможет ни сейчас, ни когда-нибудь потом. Лишь темнота, что сулит безопасность до поры до времени.       Медленно скользит по пластинке игла. Старый граммофон немного фальшивит. Лепестковая серебряная трубка его местами помята. Иногда игла соскальзывает, и тогда мелодия сменяется хрипами, пугающе похожими на человеческие. Сердце сжимается от ужаса, и воспоминания невольно всплывают в памяти безобразными образами и кровавыми пятнами.       Она плавно скользит под музыку. Без такта, без ритма, словно безвольная марионетка, что запуталась в паутине нитей. Игла соскальзывает с пластинки, и музыка на миг прерывается. В глухой тишине, в которой её собственное дыхание — едва различимый шелест, шепчутся тени по углам, и с карниза доносится мягкий шум кошачьих шагов. Она и сама не прочь стать чёрной кошкой и затеряться в этой тёмной комнате среди густых теней и старой отцовской мебели. Но пластинка вновь крутиться на диске, и старый граммофон изрыгает искажённые звуки.       Она продолжает кружить в абсурдном вальсе с темнотой. Её ведёт ветер, обнимая за стан холодными руками. Голова идёт кругом. На глаза наворачиваются слёзы, пеленой подёргивая всё вокруг, размывая и без того нечёткие очертания предметов. Она глубоко вдыхает и медленно выдыхает: дать тем пролиться ни в коем случае нельзя, ведь за это последует наказание. Сколько бы она ни молила ночь длиться вечно, а свет никогда не загораться, рано или поздно вспыхнет лампочка под тканым абажуром лампы, знаменуя начало новой пытки. Рыжее пятно неяркого света заставит тени пугливо жаться в углах. Ей тоже хочется забиться в самый дальний угол, слиться с темнотой и никогда не видеть яркого накала проводков за прозрачной стеклянной выпуклостью лампочки.       Он поднимется с места так, чтобы свет не падал на лицо. Медленно приблизится и стиснет её тонкое запястье. Она хорошо знает, что сопротивление ничего не даст, и в итоге будет только хуже. В его руках она — хрупкая безвольная марионетка. Она вздрагивает, когда он перебирает пряди её волос, позволяя им осыпаться на голые плечи. Когда скользит губами вдоль тонкой шеи, обжигая дыханием, заставляя сжаться в трепещущий от ужаса и отвращения комок. Она вздрагивает всякий раз, когда он разрывает на ней очередное только сегодня купленное платье. Треск ткани заглушает завывание ветра, льющуюся из недр граммофона мелодию и даже отчаянный стук её сердца.       Она стискивает зубы до боли в дёснах, тщетно сглатывая вставший в горле ком непролитых слёз, когда он самозабвенно играет с её телом. И всякий раз наивно надеется, что когда-нибудь ему это надоест. Она отчаянно цепляется за резные ручки дивана, проседающего под его тяжестью, и пытается представить, что её зажатое между ворсом пледа и горячей чужеродной массой тело ей не принадлежит. Дерево впивается в ладони и она, зажмурив глаза, перебирает пальцами каждую до боли знакомую царапинку.       Ей хочется оглохнуть, чтобы не слышать его хриплого тяжёлого дыхания. Ей хочется ослепнуть, чтобы её навсегда окружила спасительная темнота. Ей хочется онеметь, чтобы не приходилось душить рвущийся наружу отчаянный вопль. Но она — лишь безвольная марионетка в руках кукловода, прочно оплетённая нитями чудовищных угроз. Ей остаётся только растирать по щекам горячие солёные слёзы в надежде, что он не успеет те заметить.       — Хорошая девочка. Ты же знаешь, что будет, если ты не будешь послушной?       Она кивает. Она знает. Помнит покрытое кровоподтёками, порезами, синяками и глубокими ранами от ножа тело отца на аллее в парке. Помнит длинное холодное дуло пистолета, приставленное к виску спящей матери. У неё нет выбора. Нет, и не было изначально. Никто не давал ей выбирать.       Она медленно поднимается по ступеням на второй этаж. Дверь в кабинет отца приоткрыта. Ручка на ощупь холодная и гладкая. Холод стелется по полу сквозняком из окна. Она тянет дверь на себя, ожидая, что та скрипнет. Комната затоплена полумраком, на диване её дожидается старинного фасона платье.       Тихо ступая по мягкому ковру, она проходит в комнату, прикрыв за собой дверь, и кидается к тумбочке, где лежит в кобуре пистолет. Она выхватывает неожиданно тяжёлое оружие и направляет на него. Он спокойно сидит в кресле в темноте. Пистолет оттягивает ладони и внушает первобытный ужас. От того словно исходит холод и сырость разрытой могилы. Его рука тянется к лампе.       — Не включай свет! — её голос звенит, вот-вот готовый сорваться.       — Ты же не будешь стрелять…       — Ты больше её не тронешь, — она шипит сквозь зубы, подобно змее, она рада была бы и ядом плеваться.       — Кого её? — искренне удивляется тот.       — Мою сестру! Не смей больше никогда прикасаться к ней. Слышишь? Больше никогда!       — Послушай... — он тянется к лампе, и вспыхивает губительный свет.       На миг тот ослепляет её, кровавыми пятнами пляшет перед глазами. Палец на спусковом крючке нервно подрагивает, немея. Он поднимается из кресла, и его лицо попадает в отблески неяркого света. Его глаза полны пренебрежения: она для него не угроза. Её он не боится. Он делает шаг вперёд.       — Нам нужно всё обсудить, как следует.       — Не двигайся. Ещё шаг, ещё шаг…       — И что? Ты же никогда не выстрелишь. Ты же не станешь стрелять в меня. Верно?       Он делает ещё один шаг, сокращая и без того малое расстояние между ними. Спусковой крючок неимоверно тугой и не желает поддаваться. Ещё шаг. Ей кажется, что все звуки исчезли, остался лишь стук её сердца. Ещё шаг. Игла соскальзывает с пластинки, раздаётся хрип из граммофона. Ещё шаг. Хрип смолкает, и комнату заполняет гнетущая тишина. Ещё шаг. Выстрел оглушает её чувство реальности, звенит и дробится. Бьётся о стены комнаты, снова и снова повторяется. В этой оглушающей какофонии она не слышит, как грузно оседает на пол тело.       Эрза медленно открыла глаза. Голова шла кругом, комната плыла и покачивалась. Тишина оглушала. В поле её зрения попали ноги Беатрисс. Та зачем-то легла на пол. Взгляд Эрзы скользнул вверх, на миг остановился на окровавленном скальпеле всё ещё зажатом в руке той. Голова гудела, и больше всего на свете ей хотелось закрыть глаза и провалиться в спасительную темноту. Но отчего-то ей очень важно сейчас было увидеть лицо Беатрисс.       Эрза слегка приподняла голову. Взгляд её наткнулся на ярко-красную лужу крови, медленно растекающуюся по паркету, в которой мокли спутанные волосы той. Она с минуту не сводила глаз с маленького пулевого отверстия в центре лба Беатрисс, из которого медленно струилась кровь. Эрза рванулась всем телом, отчаянно глотая ртом воздух.       Адреналин смыл остатки дурманящей сонливости. Она тут же убедилась, что руки и ноги привязаны к шаткому стулу с прямой спинкой. Судорожно вдыхая воздух, вслушиваясь в стук собственного сердца, она медленно повернула голову. В проёме двери стоял мужчина, его фигура, чётко различимая в полумраке коридора, показалась ей знакомой.       — Уже очнулась? — поинтересовался тот, перешагнув через порог. — Немного раньше, чем я ожидал, ну да ладно, — он прошёл мимо остывающего тела Беатрисс, обратив на ту внимания не больше, чем на дохлую собаку на обочине. — Раз ты пришла в себя, давай потолкуем немного, — он подхватил один из стульев, стоящих у стены, и поставил перед ней. Он уселся, скрестив руки на спинке, и поднял взгляд: — Знаешь, я ведь и правда не хотел, чтобы всё вышло вот так, — он отклонился и обвёл комнату рукой, — но ты ведь умная девочка, ты понимаешь, что они меня вынудили, не так ли?       Эрза молчала, не отрывая взгляда от пистолета в его руках. Тот был на предохранителе и не пугал бы её так сильно, не будь он в руках маньяка-убийцы. Она сжала пальцы в кулаки, разжала и вновь сжала, царапая ногтями ладони, в тщетной попытке избавиться от ощущения тяжести металла. Сон развеялся, а это чувство никак не покидало её.       — Молчишь? Неужели ты считаешь, что нам не о чем побеседовать?       — Где он? — тихо поинтересовалась Эрза.       — Он? — тот картинно удивился. — О ком это ты? Ах да, как я мог забыть о нём? Двум хищникам на одной территории не место, не считаешь?       — Он мёртв?       — Нет. У меня внезапно появились другие проблемы, — он кивнул в сторону тела Беатрисс, после чего продемонстрировал перебинтованную ладонь, ткань пропиталась кровью. — Впрочем, я уже решил их. Я ответил на твой вопрос, может, всё же побеседуем? Эрза не ответила, лихорадочно перебирая в голове безрадостные перспективы разрешения ситуации, в которую попала. И ни один исход не предвещал ей долгой и счастливой жизни.       — Ну же, Скарлетт, я же знаю, ты куда более разговорчива, — он опустил пистолет на пол.       — Откуда?       — Откуда я знаю твою фамилию? Я о тебе многое знаю, Эрза, даже то, чего бы ты сама о себе знать не хотела.       — Не понимаю о чём ты, — она с трудом оторвала взгляд от чёрного дула пистолета. Пока она связана, оружие ей ничем не поможет. Значит, необходимо убедить его освободить её.       — Например, о твоём отчиме и его трагичной скоропостижной кончине.       — Мне не о чем говорить с убийцей, — предприняла первую попытку Эрза.       — Убийцей? — Джек усмехнулся. — Брось, Эрза, все мы тут волки в овечьей шкуре, незачем изображать невинность.       — Зачем ты убил их?       — Зачем? Даже не знаю, — Джек задумался. — Потому что мог? Может, мне захотелось пролить чью-то кровь? А может, потому что весело было наблюдать за тем, как вы сцепитесь друг с другом, не зная, кого подозревать. Забавно было слушать нелепые теории о монстрах чудилы Карла…       — Карл говорил о реально существующей угрозе. Я сама видела то, о чём он пытался предупредить остальных, пусть мельком, но...       — Эрза, Эрза, Эрза, — прервал её Джек, покачав головой. — Ты уже взрослая девочка и должна бы понимать, что монстров не существует. Эти образы — лишь игра вашего же больного подсознания. Самые опасные чудовища в этом месте — это люди. Я, например, — хохотнул он. — Ты ведь не сильно отличаешься от меня, все они не отличались.       — Ты сам не понимаешь, что говоришь.       — Я-то как раз прекрасно понимаю, а всё благодаря Карлу. Да-да, у него было достаточно информации о каждом из нас. Почти о каждом, — Джек поднялся со стула, подошёл к комоду и достал из ящичка жестяную коробку, ту самую, что Карл забрал с болот. — Я порылся в вещах нашего психически нестабильного приятеля ночью, сразу же после того, как избавился от него. На самом деле изначально я не видел в нём угрозы. Хорошо, что я вовремя рассмотрел вероятности. Кто бы мог подумать, что он настолько осведомлён?       Джек подцепил ногтем жестяную крышечку и открыл коробку. Вновь устроившись на стуле, он достал из той стопку газетных листов с оборванными неровными краями. Он что-то неразборчиво бормотал себе под нос, перебирая пожелтевшие листки. Одни из тех были крупнее, другие маленькие в одну колонку текста.       — А вот и она, наша бледная принцесса, — он достал из вороха газетных вырезок одну и поднял на уровень глаз. — Узнаёшь?       С чёрно-белой фотографии на Эрзу смотрела Франсуаза. Надпись под фото «Франсуаза Фелсид» подтверждала, что это явно не случайное сходство. Эрза перевела взгляд с фотографии на заголовок статьи. «Пропавшие дети найдены в саду работницы приюта», — гласил тот.       — Давай я почитаю тебе вслух, — предложил Джек, развернув газетную вырезку к себе. — Не переживай, я буду читать с выражением.